Камерун, северо-западное нагорье, 2008 год. Деревня Nso. Хайди Келлер сидит с видеокамерой и записывает. Она видит следующее: мать передаёт младенца старшей дочери, та — бабушке, бабушка через двадцать минут отдаёт соседке, которая зашла поговорить. За один час — четыре воспитателя. Никто не беспокоится. Младенец не плачет. Никто не считает, что что-то идёт не так.

Проблема не в деревне Nso. Проблема в том, что если этого младенца сейчас посадить в комнату Балтиморской клиники 1963 года и прогнать через процедуру Эйнсворт — Strange Situation Procedure, — он, по всей видимости, покажет результат, который психолог из Мэриленда запишет в категорию D: дезорганизованная привязанность. Патология. Фактор риска. Сигнал тревоги.

Но с ребёнком всё в порядке. Это с инструментом что-то не так.

Ото (2008) — первое SSP-исследование в деревне Nso — показало именно это: 25% детей попали в D-категорию [7]. Не потому что матери их бьют или пугают. Просто потому, что процедура, разработанная в Балтиморе для WEIRD-семей (Western, Educated, Industrialized, Rich, Democratic), измеряет поведение, которое в нон-WEIRD реляционной экологии либо бессмысленно, либо нормально.

Эта глава — о том, что случилось с теорией привязанности, когда её вынесли за пределы Балтимора, Лондона и Гейдельберга. И о том, почему в России — одна работа.

Быстрое повторение: где мы были

Часть 1. Опорная цифра: ван Эйзендорн и Кроненберг, 1988

В 1988 году Мариус ван Эйзендорн и Питер Кроненберг опубликовали первый мета-анализ кросс-культурных данных Strange Situation Procedure. Тридцать два исследования, восемь стран — США, Германия, Великобритания, Нидерланды, Швеция, Израиль, Япония, Китай. Суммарная выборка около 1990 младенцев [1].

Что они ожидали найти? Примерно то, что находила Эйнсворт в Балтиморе: большинство детей в B-категории, меньшинство — в A и C, небольшие межкультурные различия. Что они нашли? Две неудобные вещи.

Первая: узоры действительно есть. Во всех восьми странах B-категория — самая частая. Это воспроизводится. Боулби-Эйнсвортовское ядро выдержало пересечение Атлантики и Тихого океана.

Вторая, и куда более обескураживающая: внутрикультурная вариация между разными исследованиями в одной стране — систематически превышала межкультурную вариацию между странами. Иначе говоря: два исследования в Японии расходились друг с другом сильнее, чем среднее японское расходилось со средним американским. Разброс внутри был шире, чем разброс снаружи [1].

Это была не отмена теории привязанности. Это было предупреждение: вариация реальна, её нельзя объяснить одним «уровнем чувствительности матери». Прошло ещё тридцать лет, прежде чем это предупреждение оформилось в систематическую критику.

Часть 2. Три естественных эксперимента — Германия, кибуцы, Япония

Параллельно с мета-анализом ван Эйзендорна кросс-культурное поле накапливало отдельные находки, каждая из которых была удобным поводом для теоретиков что-нибудь переосмыслить — и неудобным поводом, потому что переосмыслять никто особо не хотел.

Германия: почти половина — избегающие

Клаус и Кarin Гроссманн из Билефельда в 1985-м опубликовали данные по немецким младенцам. Результат: около 49% — категория A, избегающая привязанность [2]. В балтиморской выборке Эйнсворт — около 20%. Почти вдвое больше.

Что это значит? Что немецкие матери менее чувствительны? Гроссманны предложили другой ответ: в немецкой культуре 1980-х существовала устойчивая валоризация ранней независимости. Матерей учили не реагировать немедленно на каждый крик. «Не балуй ребёнка» — это не немецкая патология, это немецкий воспитательный идеал того времени [2]. Младенец, привыкший к этому, на воссоединении после разлуки в SSP ведёт себя именно так, как кодируется в A: сдержанно, не ищет контакта. Не потому что отношения плохие. Потому что контекст другой.

Кибуцы: самый чистый натуральный эксперимент

Изследования Сэги, ван Эйзендорна и Авиэзера в израильских кибуцах дали исследователям то, чего обычно не бывает: естественный эксперимент почти без конфаундеров. В кибуцах сосуществовали два типа устройства: дети либо спали дома с родителями (home-sleeping), либо — в коммунальных детских домах с другими малышами и дежурными воспитателями (communal-sleeping). Практически всё остальное было одинаковым: идеология, экономика, доступность матери днём [3][4].

Данные 1994 года: дети с домашним сном — 80% B. Дети с коммунальным сном — только 48% B, и существенно больше C (тревожно-амбивалентных) [3][4]. Авторы интерпретировали это через ночную недоступность воспитателя: ребёнок, у которого ночью никого нет рядом, настраивает свою систему привязанности на усиленный сигнал — громче плачь, крепче держись, потому что неизвестно, придут ли. Классическая C-логика.

Япония: 0% избегающих — и что это значит

Такакаши (1986, 1990) и Мияке с коллегами (1985) обнаружили в японских выборках практически нулевую A-категорию и повышенную C. Это немедленно было прочитано как «японские матери сверх-чувствительны, поэтому дети не избегают». В 2011-м Беренс пересмотрел эту интерпретацию [5].

Вопрос в дизайне SSP. Процедура включает эпизод, где ребёнок остаётся один — без матери и без незнакомца. В японских выборках этот эпизод пришлось прерывать в 90% случаев: дети входили в такой дистресс, что продолжать было невозможно. Беренс объясняет: японский младенец 1985 года практически никогда не оставался в одиночестве. Мать всегда рядом. «Один в комнате» — это не стресс-тест, это принципиально беспрецедентная ситуация. Нулевое A и высокое C — артефакт этого несоответствия между процедурой и культурным контекстом, а не измерение качества привязанности [5].

Часть 3. Хайди Келлер: миф о сенситивной отзывчивости

К 2010-м годам Хайди Келлер — немецкий психолог, специалист по культурному развитию — сделала то, что никто до неё не делал с таким методологическим хладнокровием: потребовала переформулировать сам вопрос.

Вопрос не в том, «есть ли привязанность в других культурах». Вопрос в том, что именно измеряет SSP и откуда взялись критерии «хорошей» привязанности. Её ответ, развёрнутый в книге 2017 года и в статье 2018 года, прямой: критерии взяты из WEIRD-контекста — Western, Educated, Industrialized, Rich, Democratic — и отражают не универсальную природу младенца, а культурно-специфический идеал экспрессивного независимого Я [6].

Что конкретно Келлер вкладывает в понятие «мифа о сенситивной отзывчивости»? Три утверждения [6]:

Теперь — цифры Nso. Ото (2008) провёл SSP в деревне с 35 парами мать-ребёнок и получил: 67% B, 0% A, 8% C, 25% D [7]. Четверть — дезорганизованная привязанность. В контексте, где нет ни физического насилия, ни хаотической среды, ни серьёзного психического расстройства у матерей. Что происходит в эпизоде воссоединения с матерью, который кодируется как D? Ребёнок не обращается к матери как к привилегированному источнику утешения — он оглядывается, смотрит на бабушку, не зная, кому из нескольких воспитателей адресовать сигнал. Это не дезорганизация. Это полиадная экология, применённая в диадной процедуре.

Часть 4. Спор: «универсальность без единообразия» против «мифа»

В 2016 году Месман, ван Эйзендорн и Саги-Шварц опубликовали в третьем издании Handbook of Attachment главу с говорящим названием: «Sensitivity across Cultures: Universality without Uniformity» [8]. Их позиция — умеренная защита теории: да, распределения различаются, да, процедура несовершенна, но ядро держится. В каждой изученной культуре чувствительность воспитателя положительно коррелирует с B-категорией. Это не WEIRD-артефакт — это универсальная связь, просто проявленная по-разному.

Keller et al. (2018) ответили на это прямым комментарием: заголовок «universality without uniformity» звучит примирительно, но спрятал внутри себя нерешённую проблему [6]. Что именно универсально? Если убрать из определения «сенситивности» все WEIRD-специфические элементы — face-to-face, немедленный вербальный отклик, диадный фокус — что останется? Останется очень широкое утверждение: дети формируют привязанности к воспитателям, которые обеспечивают им защиту и заботу. Это Боулби 1969 года. Это верно. Но это не то, что измеряет SSP.

Смотрите на этот график внимательно. Вот что в нём главное: B-категория везде самая большая. Это воспроизводится. Но всё остальное — пропорции A, C, D — варьирует значительно. Германия почти нормализует A. Кибуцы воспроизводят C. Nso воспроизводит D. Япония обнуляет A. Инструмент взаимодействует с экологией непростым образом.

Часть 5. Российская пустота — главная находка

Теперь — Россия. Если вы изучали теорию привязанности через русскоязычный интернет, вы видели много текстов о «тревожной привязанности из-за советского воспитания», о «нарушении привязанности от яслей и бабушек», о «постсоветской травматизации поколений». Это всё звучит правдоподобно. Механизмы теоретически описуемы. Контекст — реальный.

Проблема: peer-reviewed SSP-исследований на семейных российских детях — практически нет. Нет ни одного опубликованного украинского или белорусского SSP/AAI-исследования. Нет национально репрезентативной российской выборки. Нет измеренной связи между постсоветскими экологическими факторами и SSP/AAI-результатами в peer-reviewed литературе [16][17][18].

Это не значит, что России нет. Это значит, что данных нет. И это — само по себе находка, не упущение.

Единственная работа: Плешкова и Мухамедрахимов, 2010

Наталья Плешкова и Рифкат Мухамедрахимов из Санкт-Петербургского государственного университета опубликовали в 2010 году в Clinical Child Psychology and Psychiatry результат, который при нормальном положении вещей должен был стать стартовой точкой для целого направления исследований [10].

Выборка: n=130 семейно-выращенных петербургских младенцев, возраст 11–16 месяцев. Процедура SSP. Но — ключевое — кодировка не по классической ABCD-системе, а по DMM, Dynamic Maturational Model Крайттендена. DMM шире: она позволяет кодировать паттерны, которые в классической системе не помещаются ни в одну категорию или маркируются как D.

Результаты: только меньшинство показало классическую безопасную B-стратегию. Около 50% продемонстрировали «комплексные» DMM-стратегии: A/C миксы, compulsive caregiving (ребёнок заботится о матери вместо того, чтобы мать заботилась о нём), feigned helplessness (ребёнок демонстрирует беспомощность стратегически) [10][11].

Авторы осторожно интерпретировали это в свете посттоталитарной социальной экологии: долгого дефицита автономии, высокой родительской тревожности, специфического распределения власти и заботы в семье — где бабушка часто более значима, чем мать. Это интерпретация, не доказательство. Но сам факт высокой доли нестандартных стратегий — измеренный.

Часть 6. Что работало в российских домах ребёнка

Пока российская академическая наука о семейных детях оставалась в зоне пустоты, один массив peer-reviewed данных из России всё же существовал — и существовал давно. Это исследования интервенций в домах ребёнка.

Рифкат Мухамедрахимов в Санкт-Петербурге совместно с Робертом Макколлом и Кристин Гроарк из Питтсбурга провёл серию исследований, которая была напрямую сопоставима по дизайну с параллельной румынской программой — Bucharest Early Intervention Project (BEIP) [12].

Логика была простой: что будет, если в домах ребёнка обучить воспитателей эмоционально-чувствительному уходу и обеспечить стабильность привязок — то есть один и тот же воспитатель работает с одной и той же группой детей, не ротируясь? Питание, медицина, размеры групп — остаются теми же. Меняется только качество реляционного взаимодействия и стабильность фигур.

SRCD Monograph 2008 (vol. 73, no. 3), основной отчёт программы: в трёх петербургских домах ребёнка после вмешательства были зафиксированы существенные улучшения в физическом развитии, когнитивных показателях и социоэмоциональном функционировании — по сравнению с контрольными учреждениями [13]. Это была не терапия ребёнка. Это была трансформация реляционной экологии учреждения [14].

Важно понимать масштаб этого результата. Он говорит вот что: в условиях, где индивидуальная семейная история и генетика неизвестны и неконтролируемы, изменение качества реляционного ухода — измеримо меняет исходы. Это и есть самое прочное, что есть у Боулби: не стили привязанности как личностные типы (об этом из урока 7 помните предостережения), а сенситивный воспитатель как фактор, который работает даже в самых неблагоприятных условиях.

Часть 7. Российская психометрика: академические работы, которых почти никто не читал

Помимо работы Плешковой и Мухамедрахимова, в России существует небольшой массив психометрических адаптаций западных инструментов для взрослой привязанности. Это не SSP — это опросники.

Казанцева (2008) первой опубликовала адаптацию модифицированной методики Бреннан и Фрейли ECR на русскоязычной выборке [15]. Чистопольская и соавторы (2018) сделали более строгую версию: короткая ECR-R, N=793, студенты Москвы, Чебоксар, Рязани и Тулы, CFI=0.958, RMSEA=0.047 — вполне приличные психометрические показатели [9]. Sabelnikova, Kashirsky & Nefedova (2024) опубликовали ECR-RS-Rus на N=668 [19].

Все эти работы существуют в академическом пространстве — журналы, которые читает примерно триста человек в стране. В популярном коучинговом пространстве, где продаются «курсы по работе с привязанностью» за 30–75 тысяч рублей, они почти не появляются. Там появляются четыре коробочки из американских TikTok-карусели.

Это не российская особенность. Это глобальный паттерн, локализованный под рунет. AAI — Adult Attachment Interview, золотой стандарт измерения взрослой привязанности, разработанный Мэри Мейн (урок 3) — на русском не валидирован. Вообще. Ни одной опубликованной валидации.

Часть 8. Контекст без эмпирики — честный пробел

Теперь о том, чего нет — и почему это важно признать явно.

Постсоветская семейная экология реально специфична. Коммунальное жильё с несколькими поколениями под одной крышей — это не балтиморская нуклеарная семья. Массовые ясли, в которые отдавали детей с трёх-восьми месяцев, — реальная историческая практика. Бабушка как фигура, которая де-факто важнее матери в первые годы, — описанный социологически феномен [16]. Интергенерационная травма репрессий, войн, алкоголизма — теоретически правдоподобный механизм для нарушения передачи привязанности [17][18].

Всё это — контекст. Он реален. Механизмы, через которые он мог бы влиять на привязанность, теоретически описуемы. Но прямой эмпирической связи между этими факторами и SSP/AAI-результатами в peer-reviewed литературе — нет. Её не измерили. Не потому что её нет, а потому что никто не измерил.

Это само по себе курсовая находка: советская психология исторически была враждебна Боулби — в стране, где коллективное воспитание было государственной идеологией, теория о том, что разлука с матерью травматична, воспринималась как политически некорректная. Постсоветская академическая психология занялась более срочными вещами. Разрыв остался.

Это не скромность ради скромности. Это методологическая точность, которую мы проходили с первой главы. Боулби в 1944-м работал с таблицами. Эйнсворт наблюдала 26 семей в Уганде, прежде чем делать выводы. Фрейли в 2015-м собрал несколько тысяч человек, чтобы сказать: «четыре коробочки — педагогические квадранты, не природные виды». Уважение к данным — это не нигилизм, это то, что делает эту науку наукой.

Итоги главы 8