Камерун, северо-западное нагорье, 2008 год. Деревня Nso. Хайди Келлер сидит с видеокамерой и снимает. Вот что она видит: мать передаёт младенца старшей дочери, та — бабушке, бабушка через двадцать минут отдаёт его соседке, которая зашла поговорить. За один час — четыре воспитателя. Никто не беспокоится. Младенец не плачет. Никто здесь не считает, что что-то идёт не так.

Проблема не в деревне Nso. Проблема в другом. Посади этого младенца в комнату балтиморской клиники 1963 года, прогони через тест Эйнсворт — ту самую «Незнакомую ситуацию», Strange Situation, — и психолог из Мэриленда запишет результат в категорию D: дезорганизованная привязанность. Патология. Фактор риска. Сигнал тревоги.

Но с ребёнком всё в порядке. Это с инструментом что-то не так.

Ото в 2008 году провёл первое SSP-исследование в деревне Nso — и получил именно это: четверть детей, 25%, попали в категорию D [7]. Не потому что матери их бьют или пугают. А потому что тест, придуманный в Балтиморе для семей WEIRD-типа (Western, Educated, Industrialized, Rich, Democratic — западных, образованных, из промышленных, богатых, демократических стран), меряет поведение, которое в других семьях либо ничего не значит, либо совершенно нормально.

Эта глава — про то, что случилось с теорией привязанности, когда её вынесли за пределы Балтимора, Лондона и Гейдельберга. И про то, почему в России на эту тему — всего одна научная работа.

Быстрое повторение: где мы были

Часть 1. Опорная цифра: ван Эйзендорн и Кроненберг, 1988

В 1988 году Мариус ван Эйзендорн и Питер Кроненберг собрали первый большой обзор данных теста «Незнакомая ситуация» по разным странам. Тридцать два исследования, восемь стран: США, Германия, Великобритания, Нидерланды, Швеция, Израиль, Япония, Китай. Всего около 1990 младенцев [1].

Что они ждали найти? Примерно то же, что нашла Эйнсворт в Балтиморе: большинство детей — в категории B, меньшинство — в A и C, разница между странами небольшая. Что нашли на самом деле? Две неудобные вещи.

Первая: закономерность и правда есть. Во всех восьми странах категория B — самая частая. Это подтверждается снова и снова. Ядро теории Боулби и Эйнсворт пережило перелёт через Атлантику и Тихий океан.

Вторая — куда неприятнее: разброс между разными исследованиями внутри одной страны оказался больше, чем разброс между странами. Проще говоря: два исследования в Японии расходились друг с другом сильнее, чем средние цифры по Японии расходились со средними цифрами по США. Разброс внутри страны был шире, чем разброс между странами [1].

Теорию привязанности это не отменяло. Это было предупреждение: разброс реальный, и объяснить его одной только «чуткостью матери» не получится. Пройдёт ещё тридцать лет, прежде чем из этого предупреждения вырастет серьёзная критика.

Часть 2. Три естественных эксперимента — Германия, кибуцы, Япония

Параллельно с обзором ван Эйзендорна копились отдельные находки. Каждая — отличный повод теоретикам что-то пересмотреть. И неудобный повод — потому что пересматривать никто особо не хотел.

Германия: почти половина — избегающие

Клаус и Карин Гроссманн из Билефельда в 1985 году опубликовали данные по немецким младенцам. Результат: около 49% детей — в категории A, избегающая привязанность [2]. У Эйнсворт в Балтиморе таких было около 20%. Почти вдвое больше.

Значит ли это, что немецкие матери менее чуткие? Гроссманны предложили другой ответ. В немецкой культуре 1980-х ценилась ранняя самостоятельность ребёнка. Матерей учили не бросаться на каждый крик. «Не балуй ребёнка» — это не немецкая патология, это был воспитательный идеал того времени [2]. Младенец, выросший в этом идеале, на встрече с матерью после разлуки ведёт себя именно так, как кодируется в категории A: сдержанно, не ищет контакта. Не потому что отношения плохие. Потому что вокруг другие правила.

Кибуцы: самый чистый натуральный эксперимент

Исследования Сэги, ван Эйзендорна и Авиэзера в израильских кибуцах дали учёным то, что бывает очень редко: почти чистый природный эксперимент. В кибуцах существовали два уклада. Одни дети спали дома, с родителями. Другие — в общей детской спальне вместе с другими малышами, под присмотром дежурных воспитателей. Всё остальное было одинаковым: идеология, экономика, сколько времени мать проводила с ребёнком днём [3][4].

Данные 1994 года: у детей с домашним сном — 80% категории B. У детей с общей спальней — только 48% B, и заметно больше C, тревожно-цепляющегося типа [3][4]. Авторы объяснили это так: если ночью рядом никого нет, система привязанности ребёнка настраивается на сигнал погромче — плачь сильнее, держись крепче, потому что неизвестно, придут ли вообще. Это классическая логика категории C.

Япония: 0% избегающих — и что это значит

Такахаши (1986, 1990) и Мияке с коллегами (1985) обнаружили в японских выборках почти нулевую долю категории A и повышенную долю C. Это тут же прочитали так: «японские матери сверхчуткие, поэтому дети не избегают». В 2011 году Беренс пересмотрел это объяснение [5].

Дело в самом устройстве теста. В нём есть эпизод, где ребёнок остаётся один — без матери и без чужого человека. В японских выборках этот эпизод пришлось прерывать в 90% случаев: дети впадали в такой дистресс, что продолжать было нельзя. Беренс объясняет это просто: японский младенец 1985 года почти никогда не оставался один. Мать была рядом всегда. «Один в комнате» — для него не проверка на стресс, а ситуация, которой в его жизни просто никогда не было. Нулевая доля A и высокая доля C — это сбой теста при столкновении с чужой культурой, а не показатель качества привязанности [5].

Часть 3. Хайди Келлер: миф о сенситивной отзывчивости

К 2010-м годам Хайди Келлер — немецкий психолог, изучающая детское развитие в разных культурах — сделала то, чего до неё никто не делал так хладнокровно и последовательно: потребовала переформулировать сам вопрос.

Вопрос не в том, «есть ли привязанность в других культурах». Вопрос в том, что именно измеряет SSP и откуда вообще взялись критерии «хорошей» привязанности. Ответ Келлер, развёрнутый в книге 2017 года и статье 2018-го, прямой: критерии взяты из мира WEIRD-семей — западных, образованных, из промышленных, богатых, демократических стран — и отражают не природу младенца вообще, а один конкретный культурный идеал: самостоятельный ребёнок, который открыто выражает эмоции [6].

Что именно Келлер называет «мифом о чуткой отзывчивости»? Три пункта [6]:

Теперь смотри на цифры по Nso. Ото в 2008 году провёл SSP в деревне на 35 парах мать-ребёнок и получил: 67% B, 0% A, 8% C и 25% D [7]. Четверть детей — дезорганизованная привязанность. И это притом что там нет ни насилия, ни хаоса в семье, ни психических расстройств у матерей. Что вообще происходит в эпизоде встречи с матерью, который кодируется как D? Ребёнок не бежит к матери как к главному источнику утешения. Он оглядывается, смотрит на бабушку, не знает, к кому из нескольких взрослых обратиться. Это не дезорганизация. Это забота нескольких людей сразу, засунутая в тест, рассчитанный на двоих.

Часть 4. Спор: «универсальность без единообразия» против «мифа»

В 2016 году Месман, ван Эйзендорн и Саги-Шварц выпустили главу в фундаментальном справочнике по теории привязанности — с говорящим названием: «Универсальность без единообразия» [8]. Их позиция — умеренная защита теории: да, распределения разные, да, тест несовершенен, но ядро держится. В каждой изученной культуре чуткость воспитателя связана с категорией B. Это не сбой из-за WEIRD-происхождения теста — это универсальная связь, просто она проявляется по-разному.

Келлер с восемью соавторами в 2018-м ответила прямо: заголовок «универсальность без единообразия» звучит примирительно, но прячет нерешённый вопрос [6]. Что именно тут универсально? Убери из определения «чуткости» всё, что специфично для WEIRD-семей — взгляд в глаза, немедленный словесный отклик, фокус только на матери — и что останется? Останется очень широкое утверждение: дети привязываются к тем, кто их защищает и о них заботится. Это и есть Боулби образца 1969 года. Это правда. Но это не то, что измеряет SSP.

Посмотри на график внимательно. Главное в нём вот что: категория B везде самая большая. Это подтверждается каждый раз. А вот всё остальное — доли A, C, D — сильно скачет. В Германии почти в порядке нормы категория A. В кибуцах много C. В деревне Nso много D. В Японии A вообще исчезает. Тест и то, как устроена забота о детях в конкретной культуре, взаимодействуют сложным образом.

Часть 5. Российская пустота — главная находка

Теперь — Россия. Если ты хоть немного читал про теорию привязанности в рунете, ты наверняка видел тексты про «тревожную привязанность из-за советского воспитания», про «нарушение привязанности от яслей и бабушек», про «травму поколений после распада СССР». Звучит всё это правдоподобно. Механизмы вроде бы понятны. Контекст — настоящий.

Проблема в другом: рецензируемых научных исследований SSP на российских детях из обычных семей — почти нет. Нет ни одного опубликованного украинского или белорусского исследования SSP или AAI. Нет ни одной репрезентативной российской выборки. Нет ни одной научной работы, которая измерила бы прямую связь между постсоветскими условиями жизни и результатами SSP или AAI [16][17][18].

Это не значит, что в России ничего такого нет. Это значит, что данных нет. И само по себе это уже находка, а не пробел по забывчивости.

Единственная работа: Плешкова и Мухамедрахимов, 2010

Наталья Плешкова и Рифкат Мухамедрахимов из Санкт-Петербургского госуниверситета в 2010 году опубликовали результат, который при нормальном ходе дел должен был стать стартом целого направления исследований [10].

Выборка: 130 петербургских младенцев из обычных семей, возраст 11–16 месяцев. Процедура — та же SSP. Но, и это важно, категории считали не по классической системе ABCD, а по DMM — более гибкой модели Патриции Крайттенден. DMM позволяет описывать поведение, которое в классической системе либо никуда не влезает, либо автоматически падает в категорию D.

Результат: классическую безопасную стратегию B показало только меньшинство детей. Около 50% показали «сложные» стратегии по DMM: смесь A и C, забота ребёнка о матери вместо обратного, притворная беспомощность как способ добиться внимания [10][11].

Авторы осторожно связали это с постсоветской реальностью: долгим дефицитом личной свободы, высокой тревожностью родителей, особым распределением власти в семье, где бабушка часто значит больше, чем мать. Это объяснение, а не доказательство. Но сам факт — высокая доля нестандартных стратегий — измерен, а не придуман.

Часть 6. Что работало в российских домах ребёнка

Пока наука про детей из обычных российских семей оставалась пустым местом, один массив серьёзных научных данных из России всё же существовал — и давно. Это исследования того, что происходило в домах ребёнка, когда там меняли подход к заботе.

Рифкат Мухамедрахимов в Петербурге вместе с Робертом Макколлом и Кристин Гроарк из Питтсбурга провёл серию исследований, устроенных похоже на параллельную румынскую программу помощи брошенным детям [12].

Логика простая: что будет, если в домах ребёнка научить воспитателей работать по-другому — теплее, внимательнее — и закрепить за каждой группой детей одного и того же воспитателя, а не менять их постоянно? Питание, медицина, размер групп остаются прежними. Меняется только одно: качество общения и то, насколько стабильны фигуры заботы вокруг ребёнка.

Главный отчёт вышел в 2008 году: в трёх петербургских домах ребёнка после этих перемен заметно улучшились физическое развитие, когнитивные показатели и эмоциональное состояние детей — по сравнению с учреждениями, где ничего не меняли [13]. Это была не терапия отдельного ребёнка. Это было изменение всей среды заботы в учреждении [14].

Важно понять масштаб этого результата. Он говорит вот что: даже когда семейная история и гены ребёнка неизвестны и никак не контролируются, изменение одного фактора — качества заботы — измеримо меняет его развитие. Это и есть самое прочное, что осталось от идей Боулби: не типы привязанности как ярлыки на всю жизнь (помнишь предостережение из урока 7), а чуткий воспитатель как фактор, который работает даже в самых тяжёлых условиях.

Часть 7. Российская психометрика: академические работы, которых почти никто не читал

Кроме работы Плешковой и Мухамедрахимова, в России есть ещё небольшая группа исследований — переводы и адаптации западных опросников для измерения привязанности у взрослых. Это уже не SSP, это анкеты.

Казанцева в 2008 году первой опубликовала русскую адаптацию опросника ECR Бреннан и Фрейли [15]. Чистопольская с соавторами в 2018-м сделали более строгую версию — короткий ECR-R на 793 студентах из Москвы, Чебоксар, Рязани и Тулы, с приличными статистическими показателями (CFI=0.958, RMSEA=0.047) [9]. Сабельникова, Каширский и Нефёдова в 2024-м опубликовали русскую версию ECR-RS на 668 участниках [19].

Все эти работы живут в академическом мире — в журналах, которые в стране читает от силы триста человек. В популярном коучинге, где продают «курсы по работе с привязанностью» за 30–75 тысяч рублей, эти работы почти не встречаются. Там царят четыре коробочки из американских карусель-постов TikTok.

Это не только российская история. Это общемировой паттерн, просто на русский лад. AAI — интервью для взрослых, золотой стандарт измерения привязанности, придуманный Мэри Мейн (помнишь урок 3) — на русском языке вообще никогда не проверялся. Ни одной опубликованной проверки.

Часть 8. Контекст без эмпирики — честный пробел

Теперь о том, чего нет — и почему это важно признать явно.

Постсоветская семья и правда устроена особо. Коммунальные квартиры с несколькими поколениями под одной крышей — это не балтиморская семья из двух родителей и ребёнка. Массовые ясли, куда детей отдавали в три-восемь месяцев, — реальная историческая практика. Бабушка, которая для маленького ребёнка по факту важнее матери, — феномен, описанный социологами [16]. Травма репрессий, войн, алкоголизма, передающаяся из поколения в поколение, — теоретически правдоподобный механизм того, как ломается передача привязанности [17][18].

Всё это — реальный контекст. Механизмы, через которые он мог бы влиять на привязанность, вполне можно описать теоретически. Но прямой научной связи между этими факторами и результатами SSP или AAI — нет. Никто её не измерил. Не потому что её не существует, а потому что просто никто не проверил.

Это само по себе главная находка главы: советская психология исторически была враждебна к Боулби. В стране, где коллективное воспитание было государственной идеей, теория о том, что разлука с матерью травмирует ребёнка, звучала политически неудобно. Постсоветской академической психологии потом было не до этого — были дела посрочнее. Разрыв так и остался незакрытым.

Это не скромность напоказ. Это та же строгость, о которой мы говорим с первой главы. Боулби в 1944-м работал с таблицами цифр. Эйнсворт понаблюдала за 26 семьями в Уганде, прежде чем делать выводы. Фрейли в 2015-м собрал данные нескольких тысяч человек, чтобы сказать: «четыре коробочки — это удобные категории, а не реальные типы людей». Уважение к данным — это не отказ верить во всё подряд. Это то, что делает эту область настоящей наукой.

Итоги главы 8