Кампала, 1954 год. Во дворе чужого дома сидит женщина лет сорока с записной книжкой. Она не понимает ни слова из разговора вокруг — не знает языка луганда. Это не студентка на практике, а сложившийся учёный: докторская степень, десять лет научной работы за плечами. Просто в 1954 году жёны ехали туда, куда ехал муж. Её муж — антрополог, он здесь, в поле. А она оставила в Торонто докторат, десять лет исследований и любимую тему — чувство защищённости как основу развития личности.

И что она делает в такой ситуации? Начинает ходить по домам местных семей и просто смотреть, как матери обращаются с младенцами. Переводчик есть, но чаще она наблюдает и записывает сама. Готовой схемы, куда раскладывать увиденное, у неё нет — только идеи Боулби, которые она читала ещё в Торонто. Лаборатории тоже нет — только дворы, веранды и деревенские хижины.

Через девять лет, в подвальном кабинете клиники Джонса Хопкинса в Балтиморе, она возьмёт эти угандские наблюдения за основу. Проверит идею на 26 американских семьях — 72 часа домашних записей на каждую. И добавит короткий двадцатиминутный тест напоследок. Так родится инструмент, которым к 2023 году измерят привязанность у 20 720 детей в 285 исследованиях по всему миру [5]. Странная Ситуация — так называется этот тест — остаётся стандартом измерения детской привязанности и через шестьдесят лет после изобретения. Для психологии это огромная редкость.

Где мы находимся

Часть 1. Доктор психологии, которая поехала в Африку за мужем

Мэри Дайнсмур Эйнсворт родилась 1 декабря 1913 года в городе Гленбурн, штат Огайо. Выросла она уже в Канаде — семья перебралась в Торонто, когда ей было пять [2]. Детство спокойное, но с книгами: отец был образованным человеком, и за обедом в доме говорили о серьёзных вещах. В 15 лет она случайно берёт с полки книгу британского психолога Уильяма Макдугалла «Характер и течение жизни» (1927) и проглатывает её [2]. Макдугалл писал, что в человеке есть нечто устойчивое — характер, который складывается в детстве и потом определяет всю дальнейшую жизнь. Пятнадцатилетняя Мэри тут же решает: она будет психологом.

К тридцати она уже доктор Эйнсворт, преподаёт в Университете Торонто и занимается одной темой — чувством защищённости как основой развития личности. Тема выбрана не случайно: её научный руководитель Уильям Блатц разрабатывал собственную теорию семейной безопасности. Сегодня о ней мало кто помнит, но в 1940-х это была серьёзная альтернатива тому, чем занимался Боулби. В Торонто защищённость понимали как ощущение достаточной опоры, чтобы спокойно исследовать мир — узнаёшь формулировку? Именно из неё позже вырастет понятие «безопасная база».

Вторая мировая война. Эйнсворт идёт в армию добровольно — никто её не заставлял. Она дослуживается до майора в женской вспомогательной службе канадской армии и там занимается психологическим отбором персонала [2]. И, как и у Боулби, война учит её работать с массивом данных, а не с одним пациентом на кушетке.

В 1950-м она возвращается в науку. В 1952-м читает первые статьи Боулби о привязанности — и они ложатся точно на её собственную тему защищённости. В 1954-м она выходит замуж за антрополога Леонарда Эйнсворта, которому предлагают полевую работу в Уганде. И едет с ним — не как исследователь с грантом, а просто как жена учёного, у которой в багаже только записная книжка и собственная голова.

Часть 2. Кампала: 28 младенцев и метод простого наблюдения

Уганда 1954–1955 годов — не место для обычного психологического исследования. Ни лаборатории, ни этического комитета, ни денег, ни коллег-психологов, ни возможности провести нормальный структурированный тест. Эйнсворт делает единственное, что вообще можно сделать в такой ситуации: находит угандские семьи с маленькими детьми и просит разрешения приходить к ним домой раз в две недели — просто сидеть, смотреть и записывать [1].

В итоге получилось 28 младенцев, по шесть визитов на каждого с интервалом в две недели, около двух часов наблюдения за визит. Это называется натуралистическое наблюдение: не эксперимент и не тест, а подробные полевые записи о том, что на самом деле происходит между матерью и ребёнком дома [1][4].

И что она видит? Что дети сильно по-разному используют мать. Одни спокойно отходят изучать мир, время от времени возвращаются к матери «на дозаправку» и не паникуют, когда она ненадолго уходит. Другие вообще не отходят: держатся вплотную, при малейшей тревоге вцепляются в мать и плачут явно сильнее, чем того требует ситуация. Третьи будто почти не замечают мать: исследуют мир сами по себе, никак не реагируют на её уход и почти никак — на возвращение.

Эйнсворт называет эти три паттерна: безопасно привязанные, небезопасно привязанные и «незавершённые привязанности» (или непривязанные). Букв B, A, C ещё нет — это только черновик классификации. Но логика уже есть. И родилась она не из теории, а из живого наблюдения [1].

В 1967 году, уже из Балтимора, она издаёт эти наблюдения книгой — по-русски её название можно перевести как «Младенчество в Уганде: уход за ребёнком и рождение любви». Это одна из первых книг по кросс-культурной психологии привязанности, и вышла она раньше, чем сложилась вся понятийная система. В ней — угандские матери, угандские дворы, угандские паттерны поведения, и уже узнаваемые прообразы будущих категорий. Читателей у книги немного, но те, кто её читает, понимают: это что-то новое.

Часть 3. Балтимор, 1963: депрессия, развод и 26 семей

В 1955-м Эйнсворт возвращается из Уганды. Муж остаётся в Африке ещё ненадолго, потом они возвращаются вместе. В 1958-м она получает место в Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе. Она хочет продолжить угандскую программу — но теперь с американскими семьями, с более долгими наблюдениями и большей системностью.

К этому времени её брак разваливается. Развод в 1960-м даётся тяжело. Эйнсворт впадает в клиническую депрессию — и это не метафора, не преувеличение. По воспоминаниям коллег, несколько лет она работает на минимуме, почти не публикуется, ходит на терапию. Человек, который изучает науку об эмоциональных связях, сам в это время переживает разрыв одной из главных связей своей жизни [3][2].

Это важно не потому, что делает теорию более или менее достоверной. А потому, что в 1963 году, когда Эйнсворт наконец возобновляет балтиморскую программу, она возвращается к работе уже другим человеком — прошедшим кризис и терапию. И, по её собственным словам, её теперь интересует не только то, что портит привязанность, но и то, что делает её хорошей.

Программа устроена так. 26 семей из Балтимора с детьми от года до двух лет. Эйнсворт и её команда приходят к каждой семье домой каждые три недели, проводят там несколько часов, наблюдают и записывают всё подряд: как мать кормит, укладывает, реагирует на плач, на игру, как уходит и как возвращается. За девять месяцев набегает 72 часа домашних наблюдений на каждую пару мать–ребёнок. Это огромный массив живых данных [3][2].

И в конце этих девяти месяцев Эйнсворт добавляет ещё кое-что — двадцатиминутный лабораторный эпизод. Не ради главных данных, их она уже собрала дома. А чтобы проверить: предскажут ли домашние наблюдения, как ребёнок поведёт себя в незнакомой обстановке. Это дополнение назвали Strange Situation Procedure — по-русски Странная Ситуация, сокращённо SSP [3].

Часть 4. Восемь эпизодов: что происходит в лабораторной комнате

Комната для Странной Ситуации незнакома ребёнку — не дом, не привычное место. Одностороннее зеркало, за которым сидят наблюдатели с камерой. Несколько игрушек. Стул для матери. Дверь, через которую входит и выходит незнакомец. Возраст ребёнка — от 11 до 20 месяцев, чаще всего около года.

Процедура состоит из восьми эпизодов, каждый по три минуты (первый эпизод короче — всего минуту). Идея простая: создать умеренный стресс — незнакомая комната, незнакомец, разлука с матерью — и посмотреть, как ребёнок использует мать, чтобы успокоиться [4].

Самое важное, что поняла Эйнсворт — и что поначалу удивило её саму: то, как ребёнок ведёт себя во время разлуки, почти ничего не предсказывает. Одни дети горько плачут, когда мать уходит, но прекрасно успокаиваются, когда она возвращается — и это хороший знак. Другие почти не плачут при разлуке, но при встрече ведут себя странно: отворачиваются, избегают матери, не тянутся к ней. Это уже другой знак [4].

Решающий вопрос — не «насколько сильно ребёнок протестует», а «насколько хорошо мать работает для него безопасной базой, у которой можно прийти в себя».

Часть 5. Три категории — и почему это не «типы личности»

Из балтиморских данных — 26 семей, 72 часа дома плюс SSP — Эйнсворт выводит три устойчивых паттерна поведения в эпизодах воссоединения. Эту классификацию она впервые представляет на семинаре Боулби в Тэвистоке в 1965 году, а полностью публикует в книге «Модели привязанности» в 1978-м [4].

Часть 6. Что подтвердилось, а что нет: проверка SSP в 2023 году

Шестьдесят лет — большой срок. За это время SSP провели на десятках тысяч детей в десятках стран. Что из работы Эйнсворт выдержало проверку временем, что ослабло, а что оказалось сложнее, чем казалось?

Что держится прочно

Мировое распределение категорий подтверждается. Мэдиган и коллеги (2023) — самый крупный мета-анализ на сегодняшний день: 285 исследований, 20 720 процедур по всему миру. Распределение такое: 51,6% B (безопасный), 14,7% A (избегающий), 10,2% C (тревожно-устойчивый), 23,5% D (дезорганизованный, о нём — в главе 3) [5]. Эта структура устойчиво повторяется в разных культурах, хотя пропорции сильно варьируются — об этом в главе 8.

Связь между чуткостью матери дома и категорией ребёнка в SSP подтверждается. Это ядро балтиморской программы: домашние наблюдения Эйнсворт предсказывали результат SSP. Более поздние исследования подтвердили ту же закономерность: матери, которые лучше считывают сигналы младенца и быстрее на них откликаются, чаще растят детей категории B. Эффект умеренный, не огромный — но устойчивый [3].

Результат интервью о взрослой привязанности (AAI) у родителя с большой силой предсказывает категорию SSP у ребёнка. Ван Эйзендорн (1995): мета-анализ 18 исследований, 854 пары — эффект d=1.06 для прогноза младенческой SSP по родительскому AAI [6]. Это большой эффект. Он держится и сегодня, хотя более поздний мета-анализ Верхаге и коллег (2016) его немного снизил: корреляция r=0,31 вместо 0,47 в 1995 году [6]. Подробнее — в главе 5.

Что нужно оговорить

Категория D — 23,5% в обычных выборках — оказалась намного больше, чем ожидали Мейн и Соломон, открывшие её в 1986-м. Это заставляет задуматься: либо дезорганизованная привязанность встречается гораздо чаще, чем думали, либо в категорию D попадает разнородная группа детей по разным причинам. Совместное заявление 2017 года — больше 40 ведущих исследователей во главе с Гранквистом и Сроуфом — прямо говорит: D не маркер жестокого обращения, не застывшая черта и не должна использоваться в суде [8]. Об этом — вся глава 3.

И картина не универсальна для всех культур. В Северной Германии 49% детей попадают в категорию избегающих (A); в Японии — почти 0% A, зато выше доля C; в израильских кибуцах с общим ночным сном безопасными оказываются только 48% детей. Процедура была придумана в западном, благополучном, образованном обществе — и в других укладах жизни она работает иначе. Об этом — в главе 8.

Итоги главы