Эйнсворт в Уганде: 26 семей и трёхминутная разлука
Глава 2. Uganda, 1954 → Baltimore, 1963. Как из 20-минутного дополнения родилась процедура, которая до сих пор задаёт шкалу всей детской привязанности
Цели урока
К концу этого урока вы:
- Кем была Эйнсворт до Уганды — и почему её военный опыт важен так же, как военный опыт Боулби
- Что она увидела в Кампале: первая натуралистическая типология привязанности до всяких лабораторий
- Как возникло Странная Ситуация — не как заранее придуманный метод, а как следствие балтиморских данных
- Что такое категории B / A / C — и почему это описательные паттерны поведения в одной конкретной процедуре, не типы личности
- Что воспроизводится из работы Эйнсворт в 2023 году — и что нужно оговорить честно
Смотри сюда внимательно — вот тут вся соль.
Эйнсворт в Уганде: 26 семей и трёхминутная разлука
Кампала, 1954 год. Молодая канадка лет сорока — не молодая студентка, а уже сложившийся учёный — сидит в чужом дворе с записной книжкой и не понимает, о чём говорят вокруг. Она не знает луганды. Её муж — антрополог, он в поле. Она сюда переехала за ним, потому что в браке 1954 года так делали жёны. Её докторат по психологии, её десять лет научной работы, её любимая тема — безопасность как основа развития личности — остались в Торонто.
Что она делает? Она начинает ходить к местным семьям и просто смотреть, что матери делают со своими младенцами. Без переводчика — у неё есть переводчик, но большую часть времени она просто наблюдает и записывает. Без гипотезы — то есть, с гипотезой Боулби, которую она читала ещё в Торонто, но без заранее готовой кодировки. Без бюджета на лабораторию — просто дворы, веранды, деревенские хижины.
Через девять лет, в подвальной комнате клиники Johns Hopkins в Балтиморе, она возьмёт эти угандские наблюдения, прогонит через них 26 американских семей с 72 часами домашних записей на каждую, добавит 20-минутную процедуру как финальный тест — и получит инструмент, который к 2023 году будет использован на 20 720 детях в 285 исследованиях по всему миру [5]. Странная Ситуация остаётся стандартным измерением детской привязанности через шестьдесят лет после своего изобретения. Это — редкость в психологии.
Что вы поймёте после этой главы
- Кем была Эйнсворт до Уганды — и почему её военный опыт важен так же, как военный опыт Боулби
- Что она увидела в Кампале: первая натуралистическая типология привязанности до всяких лабораторий
- Как возникло Странная Ситуация — не как заранее придуманный метод, а как следствие балтиморских данных
- Что такое категории B / A / C — и почему это описательные паттерны поведения в одной конкретной процедуре, не типы личности
- Что воспроизводится из работы Эйнсворт в 2023 году — и что нужно оговорить честно
Где мы находимся
Часть 1. Молодая канадка с незаконченным докторатом
Мэри Дайнсмур Эйнсворт родилась 1 декабря 1913 года в Гленбурн, штат Огайо, но выросла в Канаде — семья переехала в Торонто, когда ей было пять [2]. Детство у неё было не особенно травматичным, зато интеллектуально насыщенным. Отец — образованный человек, книги в доме, разговоры за обедом о чём-то важном. В 15 лет она случайно снимает с полки книгу Уильяма Макдугалла «Character and the Conduct of Life» (1927) и читает её запоем [2]. Макдугалл — британский психолог, писавший о том, что есть в человеке нечто стабильное, что-то вроде характера, который формируется в детстве и влияет на всю дальнейшую жизнь. Пятнадцатилетняя Мэри решает: она будет психологом.
К тридцати она — доктор Эйнсворт, преподаёт в Университете Торонто, специализируется на понятии security как основе психологического развития. Тема — не случайная: её научный руководитель Уильям Блатц разрабатывал теорию семейной безопасности, которую сейчас помнят немногие, но которая в 1940-х была серьёзной конкурирующей рамкой тому, что делал Боулби. В Торонто безопасность понимали как чувство достаточной опоры для исследования мира — это звучит знакомо, потому что именно это позже Эйнсворт вложит в понятие «безопасная база».
Вторая мировая. Эйнсворт идёт в армию — не потому что вынуждена, а добровольно. Она служит майором в Канадской женской армейской вспомогательной службе (Canadian Women's Army Corps), занимается психологическим отбором и психометрической оценкой персонала [2]. Снова — как и у Боулби — война учит работать с данными, а не с единственным пациентом на кушетке.
В 1950-м она возвращается в академию. В 1952-м читает первые публикации Боулби о привязанности — и они попадают точно в её тему безопасности. В 1954-м она выходит замуж за Леонарда Эйнсворта, антрополога, которому предлагают полевую работу в Уганде. И она уезжает с ним — не как исследователь, которому дали грант, а как жена учёного, у которой есть только записная книжка и собственная голова.
Часть 2. Кампала, 28 младенцев, шесть часов наблюдений
Уганда 1954–1955 годов — не место для стандартного психологического исследования. Нет лаборатории, нет университетского этического комитета, нет финансирования, нет коллег-психологов, нет возможности провести структурированный тест. Эйнсворт делает единственное, что может сделать: она находит угандские семьи с маленькими детьми и просит разрешения приходить к ним домой раз в две недели — просто сидеть, смотреть и записывать [1].
В итоге — 28 младенцев, шесть двухнедельных визитов на каждого, длительность наблюдений около двух часов за визит. Это — натуралистическое наблюдение: не эксперимент, не тест, а длинные, подробные полевые записи о том, что происходит между матерью и ребёнком в их собственном доме [1][4].
Что она видит? Она видит, что дети сильно отличаются в том, как они используют мать. Одни — свободно отходят в сторону изучать мир, периодически возвращаются к матери за «дозаправкой» и спокойно реагируют на её кратковременный уход. Другие — не отходят вообще, держатся очень близко, при малейшей тревоге прижимаются к матери и плачут сильнее, чем, кажется, требует ситуация. Третьи — выглядят почти не реагирующими на мать: они исследуют мир, но без запросов к матери; при её уходе — почти ничего; при возвращении — тоже почти ничего.
Эйнсворт называет эти три паттерна: безопасно привязанные, небезопасно привязанные, и «незавершённые привязанности» (или непривязанные). Это — первая черновая версия классификации, которой ещё нет имён B, A, C. Но логика уже есть. И она появилась не из теории, а из наблюдений [1].
Разрыв с тогдашней психометрикой. В 1954 году стандартный психологический подход к детскому развитию — это тесты: IQ-тест, тест Гезелла на моторное развитие, стандартизированные шкалы. Эйнсворт делает принципиально другое: она смотрит не на то, что ребёнок умеет, а на то, как он ведёт себя в конкретных ситуациях рядом с матерью. Это — в духе Боулби, который тоже смотрел не на IQ воров, а на историю их отношений.
В 1967 году, уже из Балтимора, она публикует эти наблюдения в книге «Infancy in Uganda: Infant Care and the Growth of Love». Это — одна из первых книг по кросс-культурной психологии привязанности, и она появится раньше, чем вся понятийная система будет окончательно разработана. В ней есть угандские матери, угандские дворы, угандские паттерны — и уже угандские прообразы категорий. Книгу читают немногие; но специалисты, которые её читают, понимают: это что-то другое.
Часть 3. Балтимор, 1963: депрессия, развод и 26 диад
В 1955-м Эйнсворт возвращается из Уганды. Муж остаётся в Африке ненадолго, потом они возвращаются вместе. В 1958-м она получает место в Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе. Она хочет продолжить угандскую программу, но теперь — с американскими семьями, с более длительными наблюдениями, с большей систематичностью.
К этому моменту её брак разваливается. Развод в 1960-м — тяжёлый. Эйнсворт впадает в клиническую депрессию. Это — не метафора и не преувеличение: по воспоминаниям коллег, несколько лет она работала на минимуме, почти не публиковалась, проходила терапию. Человек, который занимается наукой об эмоциональных связях, сам переживает разрыв одной из своих главных эмоциональных связей [3][2].
Это — важная деталь не потому, что она делает теорию более или менее достоверной. А потому, что в 1963 году, когда Эйнсворт наконец возобновляет балтиморскую программу, она делает это в состоянии человека, вышедшего из кризиса, прошедшего терапию, — и, по её собственным словам, заново заинтересовавшегося тем, что делает хорошую привязанность возможной, а не только что делает её плохой.
Программа выглядит так. 26 семей из Балтимора с детьми в возрасте от одного до двух лет. Эйнсворт и её команда приходят к каждой семье домой каждые три недели, проводят там несколько часов, наблюдают и записывают всё — как мать кормит, как укладывает, как реагирует на плач, как реагирует на игру, как уходит, как возвращается. В сумме — 72 часа домашних наблюдений на каждую диаду за девять месяцев. Это огромный объём качественных данных [3][2].
И в конце этих девяти месяцев Эйнсворт добавляет кое-что ещё — двадцатиминутный лабораторный эпизод. Не для того, чтобы получить главные данные — она уже их получила дома. А чтобы проверить: посмотреть, предскажут ли домашние паттерны то, как ребёнок поведёт себя в незнакомой ситуации. Это дополнение называлось Strange Situation Procedure — Странная Ситуация, или сокращённо SSP [3].
Ключевое: SSP была финальным тестом, а не самостоятельным методом. Именно потому, что у Эйнсворт уже были 72 часа домашних данных, она могла проверить, согласуется ли с ними лабораторный результат. Когда оказалось, что согласуется — очень хорошо — процедура стала самостоятельным инструментом. Без этих 72 часов мы никогда бы не знали, что SSP что-то измеряет.
Часть 4. Восемь эпизодов: что происходит в лабораторной комнате
Комната для Странной Ситуации — незнакомая для ребёнка: не его дом, не знакомое место. Одностороннее стекло, за которым сидят наблюдатели с видеозаписью. Несколько игрушек. Стул для матери. Дверь, в которую может войти и выйти незнакомец. Ребёнок — от 11 до 20 месяцев, чаще всего около 12–15.
Процедура — восемь эпизодов, каждый три минуты (второй эпизод — около трёх минут тоже, первый — ровно одна). Ключевая идея: создать умеренный стресс через незнакомую обстановку, присутствие незнакомца и разлуку с матерью — и посмотреть, как ребёнок использует мать для успокоения [4].
Самое важное, что поняла Эйнсворт и что поначалу удивило её саму: поведение ребёнка во время разлуки — плохой предиктор. Одни дети, которые горько плачут, когда мать уходит, прекрасно успокаиваются, когда она возвращается — и это хороший знак. Другие дети, которые почти не плачут при разлуке, при воссоединении ведут себя странно: отворачиваются, избегают матери, не тянутся к ней. Это — другой знак [4].
Решающий вопрос — не «насколько сильно ребёнок протестует», а «насколько эффективно мать является для ребёнка безопасной базой для восстановления».
Часть 5. Три категории — и почему это не «типы личности»
Из балтиморских данных — 26 семей, 72 часа дома плюс SSP — Эйнсворт получает три устойчивых паттерна поведения в реюнион-эпизодах. Эта классификация впервые была представлена на семинаре Боулби в Тэвистоке в 1965 году, а полноценно опубликована в книге «Patterns of Attachment» (Ainsworth, Blehar, Waters, Wall, 1978) [4].
Безопасный (Secure)
При уходе матери — дистресс (разной степени). При возвращении — ищет контакт с матерью, успокаивается при её помощи и через несколько минут возвращается к игре. Мать работает как безопасная база: можно отойти исследовать мир, зная, что база доступна.
Избегающий (Insecure-Avoidant)
При уходе матери — минимальный видимый дистресс. При возвращении — активно избегает контакта: отворачивается, не тянется, переключается на игрушки. Важно: физиологические показатели (кортизол) в реальности повышены — ребёнок не невозмутим, он подавляет выражение дистресса [4].
Тревожно-резистентный / Амбивалентный (Insecure-Anxious)
При уходе матери — сильный дистресс. При возвращении — не успокаивается: цепляется за мать и одновременно сопротивляется ей (бьёт, отталкивает), плач продолжается. Мать не работает как надёжная безопасная база: ребёнок заранее не знает, будет ли она доступна, и поэтому уход в исследование слишком рискован.
Критическое предупреждение: это паттерны поведения в одной процедуре, не типы личности.
B, A, C — это описание того, как ребёнок ведёт себя в конкретных эпизодах SSP с конкретным человеком в конкретный момент. Это не диагноз. Это не фиксированная черта. Это не «тип ребёнка» или «тип личности», который определяет всю жизнь вперёд. Само по себе поведение в SSP предсказывает дальнейшее развитие умеренно, а не сильно — Groh, Roisman et al. (2024) на двух крупных лонгитюдах обнаружили именно скромную предиктивную силу [7]. Об этом — подробнее в главе 5.
«Мэри, двадцать шесть семей — это же почти ничего. На это нельзя строить теорию.»
Эйнсворт: «У меня 72 часа наблюдений на каждую семью. У вас сколько на ваши восемьсот?»
Пауза. «Ну, мы делали тест Гезелла…» Два часа на семью. Мэри кивнула и больше не оправдывалась.
Часть 6. Что держится, что нет: реплицирует ли SSP 2023
Шестьдесят лет — большой срок. За это время SSP была проведена на десятках тысяч детей в десятках стран. Что из работы Эйнсворт выдержало, что ослабло, что стало сложнее?
Что держится прочно
Глобальное распределение категорий воспроизводится. Madigan et al. (2023) — крупнейший на сегодня мета-анализ: 285 исследований, 20 720 процедур по всему миру. Распределение: 51,6% B (безопасный), 14,7% A (избегающий), 10,2% C (тревожно-резистентный), 23,5% D (дезорганизованный, о котором речь в главе 3) [5]. Это — устойчивая структура, которая воспроизводится в разных культурах, хотя пропорции варьируются существенно — об этом в главе 8.
Связь между домашней чувствительностью матери и SSP-категорией ребёнка воспроизводится. Это — ядро балтиморской программы: домашние наблюдения Эйнсворт предсказывали SSP-результат. Последующие исследования подтвердили этот паттерн: матери с более высокой сенситивностью (responsiveness to infant cues) чаще имеют B-детей. Размер эффекта умеренный, не большой — но устойчивый [3].
Категория AAI (взрослое состояние ума относительно привязанности) предсказывает SSP-категорию ребёнка с большим эффектом. Van IJzendoorn (1995): мета-анализ 18 исследований, N=854 — d=1.06 для прогноза младенческой SSP по родительскому AAI [6]. Это большой эффект. Он держится, хотя обновлённый мета-анализ Verhage et al. (2016) уменьшил его: r=.31 вместо .47, которые были в 1995-м [6]. Об этом подробно — в главе 5.
Что нужно оговорить
D-категория — 23,5% в нормативных выборках — это намного больше, чем изначально ожидали Мейн и Соломон, которые открыли её в 1986-м. Это заставляет задуматься: либо «дезорганизованная привязанность» гораздо более распространена, чем считалось, либо в категорию D попадает гетерогенная группа детей. Консенсусное заявление 2017 года (Granqvist, Sroufe et al., 40+ авторов) прямо говорит: D — не маркер жестокого обращения, не фиксированная черта, не должна использоваться в суде [8]. Об этом — вся глава 3.
Кросс-культурная универсальность — не полная. В Северной Германии 49% детей — избегающие (A); в Японии — 0% A и повышенная C; в кибуцах с коммунальным сном — только 48% безопасных. Процедура, разработанная в WEIRD-контексте, работает иначе в других реляционных экологиях. Об этом — в главе 8.
Итоги главы
Натуралистика предшествует лаборатории
Угандские наблюдения дали логику. Балтиморские 72 часа — данные. SSP — только финальный тест. Без первых двух шагов третий был бы пуст.
Решающий момент — воссоединение, не разлука
Интенсивность плача при уходе матери — плохой предиктор. Качество восстановления контакта при возвращении — хороший.
B/A/C — паттерны, не типы
Категория SSP — не диагноз, не личностный тип, не предсказание судьбы. Это описание поведения в одной процедуре с одним конкретным воспитателем в конкретный момент жизни.
SSP держится, но умеренно предсказывает
Распределение воспроизводится. Связь с домашней чувствительностью — умеренная. Предиктивная сила SSP для долгосрочных исходов — скромная, не большая (Groh et al. 2024 [7]).
D — не абьюз-маркер
Дезорганизованная категория появится в главе 3 с Мэри Мейн. Уже сейчас: Granqvist et al. (2017) [8] — D нельзя использовать как доказательство жестокого обращения в судебных делах об опеке.
В следующей главе. Беркли, конец 1970-х. Докторантка Эйнсворт — Мэри Мейн — просматривает старые видеозаписи SSP и замечает детей, которых не удаётся кодировать как B, A или C. Их поведение при воссоединении не организовано ни в один из известных паттернов: они замирают посреди комнаты, подходят к матери задом наперёд, прикрывают рот рукой — как будто сам источник утешения одновременно является источником страха. Так рождается четвёртая категория — D (disorganized/disoriented) — и тут же появляется её главная проблема: её начинают использовать там, где нельзя.
Источники этой главы
- Peer-reviewedvan Rosmalen, van der Veer & van der Horst (2015). Ainsworth's Strange Situation Procedure: The Origin of an Instrument. Journal of the History of the Behavioral Sciences.
- ReferenceArizona State University Embryo Project (n.d.). Mary Ainsworth (1913–1999).
- Academic essayZummer, M. (2020). Mary Ainsworth and the Strange Situation. University of Chicago.
- MonographAinsworth, M. D. S., Blehar, M. C., Waters, E., & Wall, S. (1978). Patterns of Attachment: A Psychological Study of the Strange Situation. Lawrence Erlbaum.
- Peer-reviewed meta-analysisMadigan et al. (2023). A meta-analysis of the distribution of attachment as assessed in the SSP: The first 20,000 SSPs. Psychological Bulletin.
- Peer-reviewed meta-analysisvan IJzendoorn, M. H. (1995). Adult attachment representations, parental responsiveness, and infant attachment: A meta-analysis on the predictive validity of the Adult Attachment Interview. Psychological Bulletin, 117(3), 387–403.
- Peer-reviewedGroh, A. M., Roisman, G. I. et al. (2024). The Predictive Validity of the Strange Situation Procedure: Evidence from Registered Analyses of Two Landmark Longitudinal Studies. Psychological Bulletin.
- Peer-reviewed / Consensus statementGranqvist, P., Sroufe, L. A., Dozier, M., Hesse, E., Steele, M., van IJzendoorn, M. et al. (2017). Disorganized attachment in infancy: A review for clinicians and policy-makers. Child and Adolescent Mental Health.
Глава информационно-просветительская. Источники — peer-reviewed статьи, академические справки, монография. Это — не индивидуальная психологическая консультация и не замена терапии.