Беркли, 1977 год. Мэри Мейн только что защитила диссертацию у Мэри Эйнсворт и получила место в университете Беркли. У неё в лаборатории на полу лежит стопка видеокассет. На каждой — одна запись теста «Незнакомая ситуация» с матерью и младенцем. Эйнсворт пересмотрела сотни таких плёнок и читает их как открытую книгу. Мейн смотрит те же плёнки — но видит что-то другое. Её тревожат дети, которые не подходят ни под одну из трёх категорий [4].

Не избегающие — это понятно. Не тревожные — тоже ясно. И не безопасные. Есть дети, которые при встрече с матерью вытворяют что-то странное: идут к ней — и вдруг замирают на полпути. Подносят руку ко рту, ни к кому не обращаясь. Останавливаются посреди движения, будто у них кончился завод. Кто-то подходит к матери, отвернув голову в сторону — тело шагает вперёд, а взгляд убегает прочь. В схеме Эйнсворт для такого поведения просто нет кода. Мейн будет разглядывать эти плёнки несколько лет — пока не поймёт, что перед ней [4].

Где мы находимся

Часть 1. Классика, психология и потеря

Мэри Мейн родилась 7 февраля 1943 года [2]. Она училась в колледже Сент-Джонс в Аннаполисе — с одной из самых необычных программ в Америке: там нет кафедр и специализаций, только семинары и великие книги. В 1968 году она получила диплом по классической филологии — это Аристотель, Платон, Еврипид. Как это отразилось на её работе? Люди, учившиеся у Мейн позже, вспоминают: она требовала предельной точности при разборе текста. Она читала расшифровки интервью так же, как читают греческую трагедию — где важно каждое слово и каждая оборванная фраза [2][3].

Докторскую степень она получила в университете Джонса Хопкинса в 1973 году — под руководством самой Мэри Эйнсворт, которую мы знаем по прошлой главе. И это важно: Мейн не просто читала работы Эйнсворт. Она работала с ней в одной лаборатории, смотрела те же плёнки, знала балтиморскую выборку изнутри. Эйнсворт дала ей язык. Мейн этот язык расширила [2].

В 1974 году умер её первый муж Эл. Мейн было тридцать один год. Официальный некролог университета Беркли 2023 года упоминает это одной строкой, без подробностей [2]. С Эриком Хессе — своим научным партнёром на много лет вперёд — она начала работать с февраля 1980-го. Именно Хессе позже разовьёт их общую идею о «пугающем и испуганном» поведении родителя как объяснение дезорганизации [1].

В Беркли она вела большое исследование под названием Berkeley Social Development Study. Необычная вещь для семидесятых: в выборку взяли не только матерей с младенцами, но и отцов. В те годы тест «Незнакомая ситуация» снимали почти исключительно с матерями — так сложилось по традиции, да и сами учёные обычно брали пары мать–ребёнок. Мейн увидела в этом дыру в методе — и включила отцов в исследование [2]. Через двадцать лет начнётся спор: привязанность — это черта ребёнка или она разная с разными людьми? И данные Мейн окажутся одними из немногих, где вообще есть отцы, чтобы на этот вопрос ответить.

Часть 2. Зачем нужны отцы

В психологии привязанности семидесятых отца как будто не существовало. Это не случайность: сама Эйнсворт, когда строила свой тест на материале Уганды и Балтимора, работала с матерями. Боулби, как мы помним из первой главы, говорил о «главном воспитателе» — но в пересказах для широкой публики этот воспитатель неизменно превращался в мать. Идея о том, что у ребёнка один главный взрослый, на практике всегда означала: мать.

Мейн решила это проверить — не из феминистских убеждений, а из чисто научной дотошности. Если привязанность — биологическая система, как настаивал Боулби [см. L1], она должна включаться с любым надёжным защищающим взрослым. Если она работает только с матерями — значит, это не биология, а просто привычка культуры. Проверить это можно только одним способом: посадить перед камерой ещё и отцов [2].

Данные Беркли подтвердили: у одного и того же ребёнка привязанность к матери и к отцу может отличаться. Ребёнок способен быть безопасно привязан к матери и избегающе — к отцу, или наоборот. Это ломает удобную картинку про «мой тип привязанности» как раз навсегда данную черту личности. В 2011 году Крис Фрейли с коллегами покажет то же самое через опросник (ECR-RS) — но Мейн увидела это ещё в семидесятых, просто пересматривая плёнки [2].

Часть 3. «Рука ко рту»: рождение категории D

В 1977 году в лабораторию Мейн пришла Джудит Соломон. Сама Мейн в это время уехала по стипендии в немецкий Билефельд — к Карлу и Хайнц Гроссманн, паре исследователей, работавших с северогерманскими семьями. Там она заметила: около 49% немецких младенцев попадают в избегающую категорию A — намного больше, чем в американской выборке. И начала догадываться, что категории привязанности зависят ещё и от культуры [4]. Но это отдельная история — расскажем её в главе 8.

Пока Мейн была в Германии, Соломон работала с обычной беркли-выборкой семей среднего класса. Когда Мейн вернулась, они вдвоём начали пересматривать записи детей, которых никак не получалось надёжно отнести к A, B или C. Сколько таких детей? По данным большого мета-анализа Мэдиган и коллег 2023 года, категория D встречается примерно у 23,5% детей в обычных выборках — это почти каждый четвёртый [6]. То есть до Мейн и Соломон каждого четвёртого ребёнка кодировали неправильно.

Что именно они увидели? Робби Душински в своей исторической статье 2015 года описывает ключевую деталь: жест «рука ко рту» [4]. Ребёнок тянется к матери — и в тот самый момент, когда должен был бы её коснуться и получить утешение, вдруг подносит руку ко рту. Это не почесать нос. Не жест усталости. Это движение в пустоту — оно обрывает контакт ровно в точке контакта. Мейн назвала это прямым признаком дезорганизации: система привязанности одновременно включена и заблокирована [4].

Почему заблокирована? Гипотеза, которую Мейн и Хессе сформулируют в 1990-м, звучит так: источник безопасности одновременно оказывается источником страха. Природа велит ребёнку в момент угрозы бежать к главному взрослому. Но если этот взрослый сам ведёт себя непредсказуемо, пугающе или испуганно — система привязанности сталкивается лбом с инстинктом самосохранения. И получается сбой: ни подойти, ни убежать. Только замирание. Пустой жест [1][4].

Статья про категорию D вышла в 1986 году — под двумя именами: Мейн и Соломон. Майкл Раттер, один из главных британских детских психиатров того времени, назвал открытие категории D одним из пяти самых важных шагов во всей истории изучения привязанности [1]. Это не вежливый комплимент. Это признание всей профессии.

Часть 4. AAI: интервью, где важно не что, а как

Примерно тогда же, когда Мейн и Соломон работали над категорией D, сама Мейн вместе с Кэрол Джордж и Нэнси Каплан придумывала совсем другой инструмент. Он называется Adult Attachment Interview — AAI, интервью о взрослой привязанности — и появился в 1985 году [5]. Это не тест с баллами. Это часовая беседа, в которой взрослого человека просят рассказать о своём детстве: какими были отношения с родителями, какие слова первыми приходят в голову при мысли об отце, о матери. Бывало тебе плохо? Чувствовал ли себя отвергнутым? Терял ли кого-то близкого?

Само содержание ответов при этом никто не оценивает. Это принципиально. Мейн не интересовало, было детство хорошим или плохим. Её интересовало, как именно человек об этом рассказывает. Она искала то, что назвала «связностью ума» — насколько складно человек умеет рассказать о своём опыте привязанности.

Главный вывод мета-анализа ван Эйзендорна 1995 года (18 исследований, 854 человека): по тому, как родитель проходит AAI, можно с большой точностью (эффект d=1.06) предсказать, как его ребёнок пройдёт тест «Незнакомая ситуация» — причём это работает даже с приёмными родителями [8]. Вот это последнее — важная деталь. Если бы связь была чисто генетической, у приёмных родителей она бы не работала. Значит, передаётся что-то поведенческое — что-то в том, как именно родитель обращается с ребёнком [8]. Поэтому AAI считается измерением «внутренней рабочей модели» отношений — того, что человек носит в голове, а не того, что он делает руками [5].

Мэри Дозир с коллегами в статье-посвящении Мейн (2024) называют её вклад не «улучшением», а созданием совсем нового уровня анализа [5]. До AAI учёные измеряли поведение ребёнка. После AAI начали измерять то, как мыслит родитель. Это как перестать разглядывать ходы шахматной фигуры и начать разглядывать голову игрока.

Часть 5. Заявление 2017 года: чего нельзя делать с категорией D

Здесь начинается часть, которую популярные книги о привязанности, как правило, пропускают.

В 2017 году в журнале World Psychiatry вышла статья, которую подписали больше 40 ведущих исследователей привязанности — Гранквист, Сроуф, Дозир, Хессе, Стил, ван Эйзендорн и другие [7]. Это не критика одного автора и не спорная статья. Это общая, согласованная позиция почти всех, кто на тот момент возглавлял это направление науки.

Три вещи, которые они сформулировали прямо:

Зачем вообще понадобилось такое заявление? Потому что к 2017 году категорию D уже вовсю использовали в судах и делах об опеке — как своего рода психологическое доказательство того, что ребёнка обидел родитель. Специалисты, не знавшие тонкостей, ставили простой знак равенства: ребёнок с категорией D — значит, его травмировали — значит, его нужно забрать из семьи. Заявление 2017 года — это попытка разорвать эту цепочку [7].

Мэдиган с коллегами в мета-анализе 2023 года (285 исследований, 20 720 детей) получили: категория D встречается примерно у 23,5% детей в обычных, не клинических выборках [6]. Каждый четвёртый ребёнок. Это не патология. Это слишком много, чтобы называть диагнозом.

Честный вывод из заявления 2017 года: категория D — хороший инструмент для науки и опасный инструмент для практики. Как группа, дети с категорией D в среднем показывают более высокий риск разных проблем в будущем. Но из этого не следует, что конкретный ребёнок с категорией D пострадал от насилия, что его нужно забирать из семьи или что его мать — патологическая личность. В главе 9, когда речь пойдёт о том, как привязанность может измениться с возрастом, мы вернёмся к вопросу: что вообще делать с категорией D на практике.

Часть 6. Голос Кагана: темперамент или привязанность?

Здесь в курс входит герой, который будет появляться до самой десятой главы. Его зовут Джером Каган (1929–2021) — психолог из Гарварда, один из главных в мире специалистов по детскому темпераменту и самый известный скептик теории привязанности [9][10].

Каган не отрицал, что привязанность вообще существует. Он не спорил с самим Боулби [см. L1]. Он спорил с другим: что тест «Незнакомая ситуация» в первую очередь измеряет именно привязанность, а не темперамент ребёнка.

Аргумент Кагана простой: новорождённые сильно отличаются по тому, насколько остро они реагируют на новое и незнакомое. Ребёнок с острой реакцией будет плакать сильнее при разлуке с матерью, будет дольше успокаиваться при встрече, будет вести себя так, что тест закодирует его как «небезопасного». Не потому что у него плохая мать. А потому что у него иначе настроена нервная система [10].

Вопрос принципиальный: что именно измеряет тест? Если он хотя бы частично измеряет темперамент, то вся связь «небезопасная привязанность → проблемы потом» может частично объясняться просто высокой реактивностью ребёнка, а не тем, как за ним ухаживают. Это не рушит теорию Эйнсворт. Это уточняет, как её читать.

Почему это важно именно сейчас, в главе про Мейн? Потому что критика Кагана относится и к категории D тоже. Если часть «дезорганизованного» поведения — это просто ребёнок с острой реакцией, попавший в стрессовую лабораторную обстановку, то это ещё один довод против использования D как диагноза. Заявление Гранквиста 2017 года прямо Кагана не упоминает, но их доводы смотрят в одну сторону: будь осторожен с тем, что именно ты измеряешь [7].

Часть 7. Итог: три уровня, одно поле

К концу 1980-х в науке о привязанности сложились три уровня — и за каждым стоит свой учёный.

Что именно Мейн добавила к тому, что уже знали Боулби и Эйнсворт? Она показала: привязанность — это не только то, что ты делаешь, будь ты ребёнком в тесте или взрослым в отношениях. Это ещё и то, как ты думаешь и рассказываешь о своём раннем опыте. Два человека с почти одинаковым детством могут очень по-разному рассказывать о нём — и именно эта разница предсказывает, как поведёт себя уже их собственный ребёнок. Это не значит, что тяжёлое детство обрекает тебя навсегда. Это значит, что важно, что ты сделал с этим опытом мысленно — как его пересобрал и осмыслил. О том, как это можно изменить, поговорим в главе 9.