Беркли, 1977 год. Мэри Мейн — докторская студентка Мэри Эйнсворт, только что защитившая диссертацию в Johns Hopkins и получившая место на факультете в UC Berkeley. Сейчас на полу её лаборатории лежит стопка видеокассет. На каждой записана одна сессия Strange Situation Procedure. Эйнсворт отсмотрела сотни таких кассет и умеет их читать. Мейн тоже их смотрит — но смотрит иначе. Её беспокоят дети, которые не вписываются ни в одну из трёх категорий [4].

Не избегающие — это понятно. Не тревожные — тоже ясно. И не безопасно привязанные. Есть дети, которые при воссоединении с матерью делают что-то странное: идут к ней и вдруг останавливаются на полушаге. Поднимают руку ко рту — ни к кому не обращаясь. Замирают посреди движения, как будто у них закончился ресурс. Некоторые подходят к матери, повернув голову в сторону — тело движется вперёд, взгляд уводится прочь. Код для этого поведения в схеме Эйнсворт отсутствует. Мейн будет смотреть на эти кассеты несколько лет, пока не поймёт, что именно она видит [4].

Где мы находимся

Часть 1. Классика, психология и потеря

Мэри Мейн родилась 7 февраля 1943 года [2]. Она изучала классическую филологию и естественные науки в St John's College в Аннаполисе — колледже с одной из самых необычных учебных программ в США: никаких кафедр, никаких специализаций, только великие книги и семинары. Classics-degree 1968 года — это Аристотель, Платон, Еврипид. Как это сказалось на её работе? Те, кто учился у Мейн позже, описывают её требования к точности текстуального анализа как аналитические до крайности — читать транскрипты интервью так же, как читают греческую трагедию: каждое слово имеет значение, каждый обрыв фразы — тоже [2][3].

PhD она защитила в Johns Hopkins в 1973-м — под руководством Мэри Эйнсворт, которую мы знаем с прошлой главы. Это важная деталь: Мейн не просто читала Эйнсворт, она работала в той же лаборатории, видела те же кассеты SSP, знала балтиморскую выборку изнутри. Эйнсворт дала ей язык; Мейн этот язык расширила [2].

В 1974 году её первый муж Эл умер. Мейн была тридцать один год. В некрологе UC Berkeley Academic Senate 2023 года это упоминается коротко, без подробностей [2]. С Эриком Хессе — своим многолетним научным партнёром — она начала работать с февраля 1980-го. Именно Хессе в дальнейшем разовьёт их совместную гипотезу «пугающего/испуганного родительского поведения» как объяснение дезорганизации [1].

То, чем она занималась в Беркли, называлось Berkeley Social Development Study. Необычная вещь для 1970-х: в выборку входили не только матери и младенцы, но и отцы. Стандартная SSP-процедура в те годы снималась почти исключительно с матерями — потому что так сложилось традиционно и потому что сами исследователи в большинстве своём брали диады мать–ребёнок. Мейн видела, что это методологический слепой угол, и включила отцов в дизайн [2]. Когда через двадцать лет начнётся дискуссия о том, специфична ли привязанность к конкретному человеку или это черта, — её данные окажутся одними из немногих, где вообще есть отцы.

Часть 2. Почему отцы? Berkeley Social Development Study

В mainstream психологии привязанности 1970-х отец как фигура практически отсутствовал. Это не случайность: сама Эйнсворт, выстраивая свою процедуру на основе наблюдений в Уганде и Балтиморе, работала с матерями. Боулби, как мы знаем из главы 1, в своей теории говорил о «главном воспитателе» — но в поп-пересказах этот воспитатель всегда оказывался матерью. Монотропия как идея о едином главном воспитателе на практике означала: мать.

Мейн решила это изменить — не из феминистских соображений, а из методологических. Если привязанность — биологическая система ребёнка, как настаивал Боулби [см. L1], то она должна активироваться с любым стабильным защитным взрослым. Если только с матерями — это уже не биология, а культурный артефакт. Проверить это можно только одним способом: включить отцов в дизайн [2].

Данные Беркли подтвердили: дети формируют различные паттерны привязанности с матерью и с отцом. То есть привязанность диадически специфична — ребёнок может быть безопасно привязан к матери и избегающим — к отцу, или наоборот. Это разрушало упрощённое представление о «стиле привязанности» как единой черте личности. В 2011 году Фрейли с соавторами покажут то же самое через опросниковую меру (ECR-RS) — но Мейн увидела это ещё в 1970-х через видеокассеты [2].

Часть 3. «Рука ко рту»: рождение категории D

Джудит Соломон пришла в лабораторию Мейн в 1977-м. Мейн уехала на стипендию в Билефельд — к Карлу и Хайнц Гроссманн, паре немецких исследователей, работавших с северогерманскими семьями. Там она наблюдала, что около 49% немецких младенцев попадают в избегающую категорию A — значительно больше, чем в американской выборке, — и начинала понимать, что категории могут быть культурно окрашены [4]. Но это другая история, которую мы расскажем в главе 8.

Пока Мейн была в Германии, Соломон работала с беркийской выборкой среднего класса. И когда Мейн вернулась — они начали вместе смотреть записи детей, которых невозможно было надёжно закодировать как A, B или C. Какая это была доля? По современным мета-данным Madigan et al. (2023), D-категория встречается примерно у 23,5% детей в нормативных выборках — это почти каждый четвёртый [6]. Это значит, что до Мейн и Соломон четверть детей кодировалась неверно.

Что именно Мейн и Соломон наблюдали в этих записях? Robbie Duschinsky в своей исторической работе 2015 года описывает ключевую деталь: жест «рука ко рту» [4]. Ребёнок тянется к матери — и в тот момент, когда должен был бы к ней прикоснуться или найти у неё утешение, вдруг поднимает руку ко рту. Не почесаться. Не жест усталости. Это движение без объекта, движение, прерывающее контакт именно в точке контакта. Мейн назвала это direct index дезорганизации: прямым показателем того, что система привязанности одновременно активирована и заблокирована [4].

Почему заблокирована? Гипотеза, которую Мейн и Хессе сформулируют в 1990-м, звучит так: источник безопасности одновременно является источником страха. Ребёнок запрограммирован в момент угрозы или дистресса тянуться к главному воспитателю. Но если этот воспитатель сам ведёт себя непредсказуемо, пугающе или испуганно — система привязанности входит в противоречие с инстинктом самосохранения. Результат — разрыв поведенческой последовательности: ни приблизиться, ни убежать. Замирание. Пустой жест [1][4].

Статья с описанием D-категории вышла в 1986-м — с обоими именами: Main и Solomon. Майкл Раттер, один из главных британских детских психиатров своего времени, назвал открытие категории D одним из пяти крупнейших продвижений в исследованиях привязанности [1]. Это — не скромная похвала. Это профессиональный консенсус эпохи.

Часть 4. Adult Attachment Interview: уровень репрезентаций

Примерно в то же время, когда Мейн и Соломон работали над категорией D, Мейн совместно с Кэрол Джордж и Нэнси Каплан разрабатывала совсем другой инструмент. Adult Attachment Interview — AAI — появился в 1985 году [5]. Это не тест. Это часовое интервью, в котором взрослого человека просят рассказать о своём детстве: каково было отношение с родителями, какие слова приходят в голову, когда думаете об отце, о матери. Были ли моменты, когда вам было плохо? Чувствовали ли себя отвергнутым? Потеряли ли кого-нибудь близкого?

Содержание ответов при этом не является объектом кодирования. Это принципиально. Мейн не интересовало, было ли детство хорошим или плохим. Её интересовало, как именно человек об этом рассказывает. Она искала то, что назвала «coherence of mind» — когерентность ума — при описании опыта привязанности.

Ключевое открытие метаанализа ван Эйзендорна 1995 года (18 исследований, N=854): AAI-классификация родителя прогнозирует SSP-классификацию ребёнка с большим эффектом (d=1.06) — даже у приёмных родителей [8]. Это последнее важно: если бы связь была генетической, приёмные родители не передавали бы свою классификацию. Значит, передаётся что-то поведенческое, что-то в том, как именно родитель ведёт себя с ребёнком [8]. Именно поэтому AAI считается мерой «internal working model» — внутренней рабочей модели отношений — на уровне репрезентаций, а не поведения [5].

Dozier et al. (2024) в трибьюте Мейн описывают её вклад как «не инкрементальный» — то есть не улучшение существующего, а создание нового уровня анализа [5]. До AAI поле измеряло поведение ребёнка. После AAI поле начало измерять мышление родителя. Это как перейти от анализа движений шахматной фигуры к анализу того, что происходит в голове у игрока.

Часть 5. Консенсус Granqvist 2017: что нельзя делать с категорией D

Здесь начинается часть, которую популярные книги о привязанности, как правило, пропускают.

В 2017 году в World Psychiatry вышла статья под подписью 40+ ведущих исследователей привязанности — Granqvist, Sroufe, Dozier, Hesse, Steele, van IJzendoorn и других [7]. Это консенсусное заявление — не критика одного автора, не полемическая статья, а коллективная позиция большей части актуального field leadership.

Три вещи, которые они сформулировали прямо:

Почему исследователи почувствовали необходимость в таком заявлении? Потому что к 2017 году D-классификация активно использовалась в судах и делах об опеке — как своего рода психологическое доказательство того, что ребёнок пострадал от родителя. Специалисты, не разбирающиеся в нюансах, ставили знак равенства: ребёнок D → значит, его абьюзировали → нужно изъять ребёнка. Консенсус 2017 года — это попытка остановить эту цепочку [7].

Madigan et al. (2023) в мета-анализе 285 SSP-исследований (N=20 720) получили, что D-категория встречается примерно у 23,5% детей в нормативных, не клинических выборках [6]. Каждый четвёртый. Это не патология — это слишком много для диагноза.

Честный вывод, который следует из консенсуса 2017 года: D — полезный инструмент исследования, опасный инструмент практики. Как группа, D-дети в среднем демонстрируют более высокий риск ряда неблагоприятных исходов. Но из этого не следует, что конкретный D-ребёнок жертва жестокого обращения, что его нужно изъять из семьи или что его мать — патологическая. В главе 9 — когда мы будем говорить об «earned secure» и о том, как привязанность меняется, — мы вернёмся к вопросу о том, что вообще делать с D-классификацией в клиническом контексте.

Часть 6. Голос Кагана: темперамент или привязанность?

На этом этапе курса нам нужно ввести персонажа, который будет периодически появляться вплоть до главы 10. Его зовут Джером Каган (1929–2021) — гарвардский психолог, один из главных специалистов по детскому темпераменту, и самый известный скептик в отношении претензий теории привязанности [9][10].

Каган не отрицал, что привязанность существует как феномен. Он не отрицал работу Боулби — и в этом смысле не был анти-Боулби [см. L1]. Он отрицал другое: что SSP-классификация в первую очередь измеряет привязанность, а не темперамент ребёнка.

Аргумент Кагана: новорождённые существенно различаются по уровню поведенческого торможения — по тому, насколько сильно они реагируют на новые стимулы. Высокореактивный ребёнок будет плакать сильнее при разлуке со взрослым; будет медленнее успокаиваться при воссоединении; будет демонстрировать паттерны, которые кодируются как «небезопасные» в SSP. Не потому что у него плохая мать. А потому что его нервная система иначе откалибрована [10].

Это принципиальный вопрос о том, что именно измеряет SSP. Если она измеряет темперамент хотя бы частично — то все корреляции «небезопасная привязанность → проблемы позже» могут частично объясняться просто высокой реактивностью ребёнка, а не качеством ухода. Это не уничтожает теорию Эйнсворт — это уточняет интерпретацию.

Почему это важно для нас прямо сейчас — в контексте главы о Мейн? Потому что Каган-критика применима и к D-категории. Если часть «дезорганизованного» поведения — это просто высокореактивный ребёнок, оказавшийся в стрессовой лабораторной обстановке, — то это дополнительный аргумент против использования D как диагностического инструмента. Konsensus Granqvist 2017 не цитирует Кагана прямо, но их аргументы движутся в одном направлении: будьте осторожны с тем, что именно вы измеряете [7].

Часть 7. Итог: три уровня, одно поле

К концу 1980-х в поле привязанности появились три уровня анализа, каждый из которых — вклад разного учёного.

Что Мейн добавила к пониманию, которое уже было у Боулби и Эйнсворт? Она показала, что привязанность — не только то, что вы делаете как ребёнок в SSP или как взрослый в отношениях. Это ещё и то, как вы думаете и говорите о своём раннем опыте. Два человека с почти одинаковым детством могут существенно различаться по когерентности своего нарратива — и это различие прогнозирует, как будет вести себя их собственный ребёнок. Это не значит, что плохое детство обрекает вас. Это значит, что то, что вы с ним сделали мысленно и нарративно, имеет значение. О том, как его можно изменить, — в главе 9.