Представьте: каждый из нас с рождения носит маленькую коробочку. В коробочке что-то лежит — назовём это «жук». Никто не может заглянуть в чужую коробку, только в свою. Мы охотно рассказываем другим: «у меня тут жук». Но откуда нам знать, что у соседа в коробке то же самое? Может, совсем другое. Может, вообще ничего.

Это мысленный эксперимент Людвига Витгенштейна — §293 «Философских исследований», опубликованных посмертно в 1953 году [1]. Витгенштейн умер в апреле 1951-го, в Кембридже, у своего врача Эдварда Бивана; последние слова, по свидетельствам, были обращены к хозяйке дома: «Скажите им, что я прожил замечательную жизнь». Рукопись «Исследований» он так и не подготовил к печати — почти как Соссюр, которого мы встретили в первой главе [1]. Книгу издали ученики.

Жук в коробке — это не просто загадка. Это аргумент. И аргумент этот взрывает одну очень удобную идею: что у каждого из нас есть своё приватное значение слова, хранящееся в голове, — и именно его мы и передаём друг другу через речь. Витгенштейн показал: даже если допустить, что у каждого «жук» разный, слово «жук» от этого не сломается. Значит, смысл слова — не то, что лежит в коробке.

Маршрут курса

Часть 1. Философ, который не публиковал

Людвиг Витгенштейн написал два абсолютно разных шедевра — и оба не хотел публиковать в том виде, в каком они вышли. Первый, «Логико-философский трактат» (1921), он написал в траншее Первой мировой, позже переслал рукопись Бертрану Расселу с припиской, что не знает, поймут ли его вообще. Второй, «Философские исследования», он правил двадцать лет и умер, так и не решившись выпустить. Его ученики издали рукопись через два года после его смерти [1].

Витгенштейн в разные периоды жизни успел побыть студентом авиационной инженерии, лётчиком, учеником Бертрана Рассела, сельским учителем в Австрии, садовником в монастыре, архитектором (дом для сестры в Вене, с безукоризненными пропорциями), а затем снова философом — уже в Кембридже, где он читал лекции, сидя на складном стуле, и нередко проводил занятие в молчании, думая вслух. По свидетельствам студентов, посещать его семинары было одновременно захватывающе и невыносимо: можно было прийти и просидеть час, пока профессор разговаривал сам с собой, пытаясь нащупать формулировку.

Часть 2. Жук в коробке — аргумент против приватного языка

Теперь — сам аргумент. Витгенштейн предлагает допустить: пусть слово «боль» (или «жук» — как угодно) обозначает нечто, к чему есть только приватный доступ. Я знаю своё ощущение боли напрямую; ты свою — тоже; но ни ты, ни я не можем влезть в чужое переживание и убедиться, что оно то же самое [1].

И вот вопрос: что именно значит слово «боль»? Если оно значит мой личный внутренний жук — то как мы вообще договариваемся? Я мог бы называть «болью» то, что ты называешь «щекоткой». Мы никогда не узнаем. Но коммуникация работает. Значит, слово «боль» своим значением обязано не личному жуку, а публичному критерию: поведению, обстоятельствам, реакциям, которые можно наблюдать снаружи.

Что это означает практически? Приватный язык — не тайный дневник и не шифр. Приватный язык — это язык, который в принципе понятен только одному человеку, потому что его «значения» привязаны к недоступным другим внутренним состояниям. Витгенштейн утверждает: такого языка не бывает. Слово без публичного критерия применения — это не слово. Это просто звук.

Часть 3. Что это меняет в нашей карте смыслов

Аргумент Витгенштейна — не просто философская головоломка. Он выставляет одно принципиальное ограничение: область смыслов не может быть приватной по самой своей природе. Смысл существует только там, где есть возможность проверки: ты применяешь слово, другой может согласиться или поправить, складывается практика. Уберите публичную практику — и смысл растворится, как соль в стакане воды, которую никто не может попробовать.

Это объясняет кое-что важное из второй главы, куда мы возвращаемся сейчас. Выготский описывал, как мышление сворачивается внутрь: сначала это внешняя речь между ребёнком и взрослым, потом — эгоцентрическая речь вслух, потом — беззвучный внутренний голос [см. гл. 2]. Но как вообще возможна интериоризация? Что именно заносится внутрь?

Витгенштейн даёт ответ: внутрь сворачивается публичная практика. Не образы, не ощущения — а навыки применения слов, критерии, правила языковой игры. Внутренний монолог работает именно потому, что он собран из единиц, которые изначально были публичными. Это как мышечная память: пианист играет «в уме» именно потому, что сначала сыграл тысячи раз вслух, руками, в присутствии других.

Часть 4. Томаселло: совместная интенциональность как исток мышления

Пока Витгенштейн показывал, что смысл не может быть приватным, другой исследователь пришёл к тому же выводу с совершенно другой стороны — из сравнительной психологии. Майкл Томаселло, немецко-американский антрополог, провёл карьеру, сравнивая детей и шимпанзе. Его главный вопрос: что такого делают дети, чего не делают наши ближайшие родственники? [2]

Ответ оказался неожиданно простым — и в этой простоте скрывалась бездна.

Маленький ребёнок, около года, указывает пальцем на пролетающую птицу — не чтобы попросить её достать, не чтобы привлечь мать к опасности, а просто чтобы поделиться. «Смотри, птица!» — без всякой инструментальной цели. Шимпанзе так не делают. Шимпанзе указывают на предмет, чтобы получить его. Но указывать на что-то ради самого указания, чтобы разделить внимание — это, по данным Томаселло, специфически человеческое поведение [2].

Серия экспериментов Томаселло с детьми в возрасте 14–18 месяцев и шимпанзе показала характерную асимметрию. Если взрослый помещает предмет в один из двух контейнеров и его уводят из комнаты, а потом возвращают явно расстроенным — ребёнок понимает: взрослый хотел что-то сделать и не смог, и помогает завершить действие. Шимпанзе выбирают контейнер с едой. Разница не в интеллекте — шимпанзе умнее многих детей в этом возрасте по многим меркам. Разница в том, что ребёнок приписывает другому существу намерение и встраивает себя в него. Он понимает: у нас общая цель [2].

Часть 5. Почему это суперсила — и что из неё вырастает

Томаселло называет совместную интенциональность «ключом к человеческой культуре» — не в пафосном смысле, а в буквально техническом [2]. Культура — это накопленное знание, которое передаётся через поколения. Но для этого знание должно уметь становиться общим: не просто «ты видел, как делать» (этого достаточно для имитации), а «ты знаешь, что я хочу того же, что и ты» — тогда возможна совместная работа, коррекция, обучение.

Шимпанзе тоже имитируют. Но их имитация инструментальная: скопировать движение, чтобы получить результат. Человеческий ребёнок копирует цель. Если взрослый делает что-то странным способом, ребёнок повторяет именно этот способ — потому что считает, что взрослый сделал это намеренно, что в этом есть смысл [2]. Это и называется «сверхимитацией» — поведение, которое со стороны выглядит нерациональным (зачем делать лишние движения?), но логично с точки зрения передачи намерения.

Отсюда вырастает язык. Слово — это совместный символ: знак, который указывает на нечто в разделённом поле внимания. Я произношу «птица» — и ты знаешь, что я знаю, что ты смотришь туда же. Без совместного поля внимания слова просто не работали бы: ты говоришь «птица», но с чего я решу, что ты имеешь в виду летящее существо, а не облако? Слово привязано к общему смыслу только потому, что вокруг него — общее внимание, общая цель, общая практика.

Часть 6. Почему поле смыслов в принципе не может быть приватным

Теперь сведём Витгенштейна и Томаселло вместе. Витгенштейн показал: значение слова держится на публичной практике, а не на содержимом приватной «коробки». Томаселло показал: сама эта публичная практика возможна благодаря совместной интенциональности — способности удерживать общее поле внимания и смысла.

Вместе это значит следующее. Смысл не просто существует публично — он рождается публично, в пространстве разделённого внимания между существами, которые способны видеть не только объект, но и то, что другой тоже его видит, и что оба знают об этом. Это и есть «поле смыслов» — не метафора, а буквально структура совместного внимания, которая предшествует любому отдельному сознанию.

Вернёмся к вопросу из седьмой главы, где мы видели, что валентность боли — «приятно» или «неприятно» — задаётся публично, через рамку безопасности и контекст [см. гл. 7]. Теперь понятно, почему. Рамка — это не произвол. Рамка — это элемент разделённого поля смыслов: «перец жжёт, но мы за столом, все смеются, значит это игра». Само это «значит» работает только в публичном поле.

Часть 7. Итог — и зачем нам это было нужно

Мы прошли две дороги к одному выводу. Витгенштейн — через логику языка: слово без публичного критерия применения — не слово. Томаселло — через биологию и антропологию: человеческое мышление и язык выросли из совместной интенциональности, из способности удерживать общее поле внимания.

Это важный шаг для нашего главного вопроса курса — о сознании и смысле. Если рефлексивное сознание в принципе живёт в поле общих смыслов, то возникает вопрос: а может ли существо жить в таком поле, не имея тела, истории, совместного внимания в живом смысле? Именно этот вопрос мы вынесем в девятую главу. Там смысл станет буквально геометрией — и мы увидим, где эта геометрия ломается.