Что воспроизводится, а что — нет
Глава 5. 1995–2024. Верхаге, Мэдиган, Фрейли и Ройзман: как теория привязанности прошла проверку на прочность
Цели урока
К концу этого урока вы:
- Что такое трансмиссионный разрыв — и почему чувствительность матери не объясняет его полностью
- Как изменилась оценка передачи привязанности от родителя к ребёнку: от r=.47 (1995) до r=.31 (2016) — и что это значит на практике
- Что показал мировой мета-анализ 20 720 тестов SSP (Мэдиган, 2023): распределение типов и неожиданная цифра по дезорганизованному типу
- Четыре урока Фрейли и Ройзмана (2019) о том, как развивается привязанность — и почему они снимают идею «детство определяет всё»
- Почему «заработанная безопасность» (earned-secure) в ретроспективном виде — скорее всего, артефакт того, как эксперт кодирует рассказ, а не реальное изменение
- Что показал предрегистрированный реанализ Миннесотского и NICHD исследований (Гро и Ройзман, 2024) о предсказательной силе теста SSP
О, ты здесь! Отлично — у меня для тебя кое-что есть.
Что воспроизводится, а что — нет
Амстердам, 2015 год. Лаборатория Карло Шуэнгеля, Свободный университет Амстердама, кафедра детской клинической психологии. На экране ноутбука — таблица. Двадцать три страницы, мелкий шрифт. Девяносто пять исследований со всего мира. Четыре тысячи восемьсот девятнадцать пар «родитель — младенец», и по каждой паре сделаны два теста, которые ты уже знаешь: интервью AAI у родителя и наблюдение SSP за младенцем. За таблицей сидит Марлей Верхаге. Она смотрит на итоговую цифру и понимает: придётся перечитать её ещё раз.
В 1995 году Марин ван Эйзендорн опубликовал мета-анализ, который всё поле встретило как окончательное доказательство: AAI родителей реально предсказывал тип привязанности младенца. Размер эффекта d = 1.06, корреляция r = .47 для передачи безопасно-автономного типа [1]. Почти идеальный результат — крупный, значимый, воспроизводимый даже у приёмных родителей, а значит, не сводимый к генетике. Следующие двадцать лет на этой цифре строили программы помощи семьям, учебники, диссертации и клинические рекомендации.
Верхаге смотрит на цифру в своей таблице — и та другая. r = .31. Не .47. Эффект упал вдвое.
Что ты поймёшь после этой главы
- Что такое трансмиссионный разрыв — и почему чувствительность матери не объясняет его полностью
- Как изменилась оценка передачи привязанности от родителя к ребёнку: от r=.47 (1995) до r=.31 (2016) — и что это значит на практике
- Что показал мировой мета-анализ 20 720 тестов SSP (Мэдиган, 2023): распределение типов и неожиданная цифра по дезорганизованному типу
- Четыре урока Фрейли и Ройзмана (2019) о том, как развивается привязанность — и почему они снимают идею «детство определяет всё»
- Почему «заработанная безопасность» (earned-secure) в ретроспективном виде — скорее всего, артефакт того, как эксперт кодирует рассказ, а не реальное изменение
- Что показал предрегистрированный реанализ Миннесотского и NICHD исследований (Гро и Ройзман, 2024) о предсказательной силе теста SSP
Часть 1. 1995 год: наука уверена. Цифра, которой все доверяли
В 1985 году Мэри Мейн придумала интервью для взрослых — AAI, мы разбирали его в главе 3. У неё была смелая гипотеза: через поколения передаётся не сам опыт детства, а то, как человек этот опыт себе объясняет — связно или рвано. AAI меряет именно это: не «что случилось», а насколько складно человек об этом рассказывает. Гипотезу нужно было проверить. Правда ли, что состояние ума родителя — то, что показывает AAI, — предсказывает тип привязанности его ребёнка по тесту SSP?
В 1995 году Ван Эйзендорн собрал все исследования, что тогда были, — 18 выборок, 854 пары «родитель — ребёнок». Ответ получился однозначный: да, предсказывает, и сильно [1]. Размер эффекта d = 1.06 — по шкале психолога Коэна это считается «большим». Корреляция r = .47. Особенно важна одна деталь: эффект держался даже у приёмных родителей. У них с ребёнком нет общих генов — а тип AAI всё равно предсказывал тип SSP. Значит, дело не в генетике: это не «оба тревожные по одному темпераменту».
Но Ван Эйзендорн сразу же честно указал на проблему. Её назвали трансмиссионным разрывом — разрывом в самой передаче. Даже при корреляции .47 материнская чувствительность (насколько точно мать считывает сигналы младенца и откликается на них) объясняла только часть этой связи. Что-то ещё передавалось от ума родителя к привязанности ребёнка — а что именно, оставалось загадкой [2][1]. Учёным понадобилось ещё двадцать лет, чтобы понять: дело не только в том, что это «что-то ещё» не нашли. Сама цифра r = .47 оказалась слишком оптимистичной.
Трансмиссионный разрыв — это не баг, это открытый вопрос. Если состояние ума родителя (AAI) предсказывает привязанность ребёнка (SSP) — то как именно? Через чувствительность? Отчасти. Через пугающее или испуганное поведение родителя при дезорганизованном типе? Тоже отчасти. Через что-то ещё? Двадцать лет учёные бьются над этим вопросом. Полного ответа до сих пор нет. Это честное признание, а не провал.
Часть 2. 2016 год: Верхаге. r = .31 — эффект падает вдвое
К 2016 году данных накопилось в четыре раза больше, чем у Ван Эйзендорна в 1995-м. Марлей Верхаге с командой — среди них и Шуэнгель, и Мэдиган, и сам Ван Эйзендорн — собрали 95 исследований, 4 819 пар [2]. Одиннадцать лет работы. Статью взял один из самых авторитетных и часто цитируемых журналов по мета-анализам в психологии.
Результат: передача безопасного типа привязанности — r = .31. Передача дезорганизованного типа — r = .21. Оба числа меньше, чем были в 1995-м: там было .47 и .31 соответственно. Эффект, который когда-то казался огромным, при более строгом взгляде оказался средним.
Это не сенсация. Это регрессия к среднему — обычная вещь в науке. Первые исследования нового явления почти всегда завышают эффект. Потом данных становится больше, выборки разнообразнее, методы строже — и эффект скромнеет. У этого даже есть название: «проклятие победителя». Забавная деталь: Ван Эйзендорн сам был среди авторов работы 2016 года. Свою же старую цифру он не стал защищать.
Верхаге с коллегами подтвердили и трансмиссионный разрыв: чувствительность матери по-прежнему объясняла лишь часть связи между её AAI и привязанностью ребёнка. Авторы предположили: возможно, дело в грубости измерения. Десять минут наблюдения в лаборатории — это не 72 часа дома, как когда-то делала Эйнсворт. Бехренс с коллегами [2] в том же году поддержали эту версию: мы недомеряем то, что на самом деле передаётся.
Часть 3. 2018 год: IPD-анализ. В группах риска — ещё меньше
Через два года та же команда провела анализ ещё точнее. Они не собирали уже опубликованные средние цифры — они получили у авторов 58 исследований сырые, необработанные данные по каждому из 4 396 участников. Такой подход называют IPD-анализом — анализом индивидуальных данных участников. Дорого, долго, редко так делают — зато можно задать вопросы, которые на одних средних цифрах не задашь [3].
Вопрос был такой: передача одинакова в любых семьях? Ответ — нет. В обычных, не бедных, полных семьях корреляция r ≈ .29 — почти как в 2016-м. А вот в семьях из групп риска — бедность, юные матери, психические расстройства у матери — эффект оказался ещё слабее [3]. Эту находку назвали гипотезой экологических ограничений: чем больше в жизни семьи стресса, нестабильности и бедности, тем сильнее эти помехи заглушают сигнал передачи привязанности.
Что это значит на практике? Программы, которые учат матерей чувствительности, чтобы «разорвать цикл», изначально рассчитывали на r = .47. При r ≈ .29–.31 они по-прежнему работают, только эффект скромнее, чем ждали. И раз в группах риска передача ослабевает ещё сильнее — значит, там мало менять только внутреннюю механику привязанности. Нужно менять и условия жизни: деньги, поддержку, доступ к ресурсам.
Часть 4. 2023 год: Мэдиган. Двадцать тысяч тестов SSP по всему миру
В главе 2 ты видел, как Эйнсворт на 26 семьях из Балтимора придумала систему категорий, которая стала стандартом на десятилетия. Но долго оставался открытый вопрос: а верно ли это распределение — большинство безопасных, меньшинство избегающих и тревожных, совсем немного дезорганизованных — для всего мира? Чтобы это проверить, нужно было очень много данных. Собрать их удалось только недавно.
В 2023 году Мэдиган с коллегами собрала 285 исследований, 20 720 детей [4]. Это фактически все тесты SSP на дошкольниках и малышах, что вообще проводились в мире. В поле работу так и прозвали — «первые двадцать тысяч».
Мировое распределение получилось такое:
| Тип | Как это выглядит | % в обычных выборках |
|---|---|---|
| B — безопасный | Родитель — надёжная опора. Ребёнок расстраивается, когда тот уходит, и радуется, когда возвращается | 51.6% |
| A — избегающий | Прячет переживания. Почти не реагирует ни на уход, ни на возвращение родителя | 14.7% |
| C — тревожно-резистентный | Бурно протестует. Трудно успокоить, даже когда родитель вернулся | 10.2% |
| D — дезорганизованный | Поведение при встрече странное, будто ломается — застывает или мечется | 23.5% |
Самой неожиданной оказалась именно цифра по дезорганизованному типу. Когда Мейн и Соломон в 1986 году впервые описали эту категорию, её считали редкой — почти исключительно клинической историей. В учебниках писали: «около 15% в обычных выборках, до 80% там, где зафиксировано насилие». Мэдиган в 2023-м показала другое: в самых обычных, не клинических выборках дезорганизованных детей — почти четверть, около 25%.
Что это значит для практики. В 2017 году больше сорока экспертов подписали общее заявление — мы упоминали его в главе 3 в связи с Мейн, — где прямо предупредили: дезорганизованный тип не доказывает жестокого обращения с ребёнком и не должен использоваться в судах по делам об опеке [9]. Данные Мэдиган 2023 года это подтверждают с новой силой. Если каждый четвёртый ребёнок в обычной выборке — дезорганизованный, воспринимать эту категорию как «тревожный сигнал по умолчанию» нельзя.
Мэдиган заметила и тренд во времени. За полвека исследований доля избегающих детей в обычных выборках снизилась, а доля безопасных — немного выросла. Может, это реальные перемены в воспитании в западных развитых обществах за пятьдесят лет. А может — эффект того, что со временем менялся отбор семей для исследований. Наверняка пока не скажешь.
Часть 5. 2019 год: Фрейли и Ройзман. Четыре урока о том, как меняется привязанность
В главе 4 ты видел, как Хазан и Шейвер перенесли идеи Боулби в мир взрослой любви. Дело подхватил молодой исследователь — сначала аспирант в Денвере, потом профессор в Иллинойсе — Крис Фрейли. Его имя ещё не раз всплывёт в этом курсе: в главе 6 именно он статистически докажет, что четыре категории привязанности — не отдельные «виды», а точки на одной шкале. Но сейчас нам важна другая его работа — вместе с Гленом Ройзманом, 2019 год [5].
Вот четыре урока, которые они вывели из десятилетий данных о том, как привязанность меняется и остаётся собой:
Уровня привязанности — два
У человека есть общая привязанность — как он обычно ведёт себя с близкими людьми вообще. И есть привязанность к конкретному человеку — к маме, партнёру, другу. Это разные вещи, хотя они связаны. Поп-психология обычно сводит это к одной фразе — «твой стиль привязанности», как будто это одна черта на всю жизнь. На деле уровня два.
Общий паттерн устойчивее, чем привязанность к конкретному человеку
Общий паттерн — «как я обычно веду себя в близости» — держится дольше. А привязанность к конкретному человеку меняется быстрее: она реагирует на то, что происходит именно в этих отношениях.
Ранний опыт оставляет небольшой, но реальный след
Тип привязанности в младенчестве слабо предсказывает взрослую привязанность: r ≈ .30 на коротких промежутках времени, и падает до .20–.30 через десятилетия. Это не ноль. Но и не судьба. Детский опыт — один из факторов, а не приговор.
Меняется привязанность через новые отношения
Привязанность может меняться. И главный двигатель этих перемен — не терапия сама по себе и не «работа над собой» в одиночку, а новые отношения. Понимающий партнёр, надёжный терапевт, верный друг — вот что реально меняет паттерн. Подробнее — в главе 9.
Этот вывод Фрейли и Ройзмана — хороший противовес расхожей фразе «ранняя привязанность определяет всё». Не определяет. Оставляет след, немного сдвигает вероятности — но у каждого есть вся жизнь отношений после первых трёх лет, и она тоже весит немало [5][10].
Часть 6. Earned-secure: красивая идея и её проблема
В клинической практике и особенно в популярных книгах о привязанности живёт одна обнадёживающая идея. Называют её earned-secure, «заработанная безопасность». Смысл такой: можно было начать с небезопасной привязанности в детстве, а потом, через терапию или правильных людей рядом, прийти во взрослости к безопасному типу по тесту AAI. Человек связно рассказывает о трудном детстве, не теряется, не отрицает — вот это и считается заработанной безопасностью.
Проблема в том, что когда эту идею проверили не задним числом, а заранее собранными данными — картина оказалась другой. Есть Миннесотский лонгитюд, где тип привязанности фиксировали ещё в младенчестве и наблюдали за людьми 23 года. Ройзман, Падрон, Срауф и Эгеланд (2002) взяли оттуда людей, которых по AAI записали в earned-secure — со связным рассказом о тяжёлом детстве. И выяснили: в младенчестве по объективным тестам эти люди небезопасно привязаны не были. Их детство на самом деле было лучше, чем звучало в их же взрослом пересказе [6].
Четыре года спустя те же Ройзман, Фортуна и Холланд (2006) поставили эксперимент и показали: earned-secure по факту зависит от того, насколько эмоционально человек рассказывает о трудном детстве. Слышит эксперт связный, эмоционально насыщенный рассказ о тяжёлом прошлом — ставит earned-secure. Но это особенность подачи истории, а не доказательство того, что человек реально изменился [7].
Зачем нам это в 2026-м? Потому что понятие earned-secure — краеугольный камень многих популярных книг о том, как «проработать своё детство» и стать безопасно привязанным. Данные, собранные заранее, а не задним числом, говорят: мы не знаем, отражает ли ретроспективный earned-secure реальное изменение. Он может означать (а) что детство на самом деле было лучше, чем взрослый его помнит, или (б) что человек умеет связно и убедительно рассказывать истории — а это отдельный навык, не то же самое, что изменение привязанности. Это не значит, что меняться невозможно. Это значит: мерить перемену через ретроспективный AAI — ненадёжно.
Надёжно работает только один вариант — проспективный earned-secure. Это когда у одного и того же человека есть и детский тест SSP, и взрослый AAI через 20 с лишним лет. Таких исследований мало: слишком дорого и долго. Зато именно они показывают настоящее изменение, а не пересказанное задним числом. Подробнее — в главе 9.
Психолог 2016 года (смотрит в 95 новых исследований): «Хм. r = .31.»
Психолог 1995 года: «Да как вы смеете!»
Психолог 2016 года: «Вообще-то я один из авторов того самого метаанализа 95-го.»
Ван Эйзендорн — автор и той, и другой работы. Вот что такое настоящая наука: способность взять себя за шкирку и пересчитать собственные цифры.
Часть 7. 2024 год: Гро и Ройзман. Что SSP реально предсказывает в долгую
Последняя, самая свежая история этой главы. В 2024 году Гро и Ройзман с коллегами опубликовали предрегистрированный реанализ двух самых авторитетных долгосрочных исследований в истории науки о привязанности: Миннесотского лонгитюда (Срауф и Эгеланд) и большого американского исследования NICHD по уходу за детьми [8].
Важная деталь: предрегистрация значит, что авторы заявили свои гипотезы и способ анализа ещё до того, как увидели данные. Это не подгонка задним числом — это самая строгая форма проверки, какая есть. И вот что она показала:
Тип привязанности в младенчестве предсказывает будущее скромно — заметно скромнее, чем обычно пишут в учебниках [8]. Связь реальна: тип привязанности в 12–18 месяцев действительно связан с поведением, отношениями и психическим здоровьем в детстве и подростковом возрасте. Но эффекты маленькие и средние, а не «определяющие судьбу».
Важно понять, чего это не значит. Это не значит, что тест SSP бесполезен, что Эйнсворт ошибалась, или что детская привязанность не важна. Тип привязанности в 12 месяцев — реальный сигнал на будущее. Но поп-психология и часть учебников долго преувеличивали его силу. Писали: «небезопасная привязанность в детстве определяет твои отношения во взрослой жизни». Честнее было бы написать: «слегка повышает риск».
Работа Гро и Ройзмана 2024 года продолжает ту же честную традицию, что и Верхаге в 2016-м. Предрегистрация — не атака на теорию привязанности, а признак её зрелости. Эта область умеет признавать свои ошибки и исправляться — в отличие от астрологии, гомеопатии и «пяти языков любви», которые мы разберём в главе 10.
Итог главы: что изменилось — и что устояло
Передача от родителя к ребёнку существует
AAI родителя правда предсказывает тип привязанности ребёнка — даже у приёмных родителей. Эффект средний (r ≈ .31), не огромный, как думали (.47). Реальный, но не приговор.
Мировое распределение SSP устойчиво
Примерно половина безопасных, примерно четверть дезорганизованных в обычных выборках — это не редкая клиническая история. Эти пропорции повторяются в разных странах с поправками на культуру (об этом — в главе 8).
Трансмиссионный разрыв — нерешённая загадка
Мы до сих пор не знаем точный механизм: как именно состояние ума родителя переходит к ребёнку. Чувствительность объясняет часть. Странное поведение при дезорганизованном типе — тоже часть. А что-то ещё — неизвестно.
Приговора не существует
Фрейли и Ройзман (2019): ранний опыт оставляет лёгкий след, а не приговор. Меняться реально можно — через новые отношения. А earned-secure в ретроспективном виде, скорее всего, артефакт того, как эксперт кодирует рассказ.
SSP не «определяет» взрослую жизнь
Гро и Ройзман (2024), предрегистрированное исследование: сила теста SSP предсказывать будущее — скромная. Не нулевая, но и не определяющая. Разрыв между обещаниями поп-психологии и тем, что реально показывают данные, — есть, и он ощутимый.
В следующей главе. Фрейли в Иллинойсе, 1998–2015 годы. Он применит статистический метод, который умеет отличать настоящие «природные категории» от точек на одной непрерывной шкале. И окажется: все три способа измерить привязанность — SSP, AAI и опросники — сходятся в одном. Четыре знакомые «коробочки» типов — это удобные ярлыки для учебника, а не отдельные природные виды. И тогда станет ясно, что именно не так с любым тестом «узнай свой тип привязанности».
Источники этой главы
- Peer-reviewedvan IJzendoorn, M. H. (1995). Adult attachment representations, parental responsiveness, and infant attachment: A meta-analysis on the predictive validity of the Adult Attachment Interview. Psychological Bulletin, 117(3), 387–403.
- Peer-reviewedVerhage, M. L., Schuengel, C., Madigan, S., Fearon, R. M. P., Oosterman, M., Cassibba, R., Bakermans-Kranenburg, M. J., & van IJzendoorn, M. H. (2016). Narrowing the transmission gap: A synthesis of three decades of research on intergenerational transmission of attachment. Psychological Bulletin, 142(4), 337–366.
- Peer-reviewedVerhage, M. L., Fearon, R. M. P., Schuengel, C., van IJzendoorn, M. H., Bakermans-Kranenburg, M. J., Madigan, S., & Roisman, G. I. et al. (2018). Examining ecological constraints on the intergenerational transmission of attachment via individual participant data meta-analysis. Child Development, 89(6), 2023–2037.
- Peer-reviewedMadigan, S., Fearon, P., Schuengel, C., et al. (2023). A meta-analysis of the distribution of preschool and early childhood attachment as assessed in the Strange Situation Procedure. Psychological Bulletin, 149(5-6), 241–283.
- Peer-reviewedFraley, R. C., & Roisman, G. I. (2019). The development of adult attachment styles: Four lessons. Current Opinion in Psychology, 25, 26–30.
- Peer-reviewedRoisman, G. I., Padrón, E., Sroufe, L. A., & Egeland, B. (2002). Earned-secure attachment status in retrospect and prospect. Child Development, 73(4), 1204–1219.
- Peer-reviewedRoisman, G. I., Fortuna, K., & Holland, A. (2006). An experimental manipulation of retrospectively defined earned and continuous attachment security. Child Development, 77(1), 59–71.
- Peer-reviewedGroh, A. M., & Roisman, G. I. et al. (2024). The predictive validity of the Strange Situation Procedure: Evidence from registered analyses of two landmark longitudinal studies. Psychological Science.
- Peer-reviewed (consensus)Granqvist, P., Sroufe, L. A., Dozier, M., Hesse, E., Steele, M., van IJzendoorn, M. et al. (2017). Disorganized attachment in infancy: A review for clinicians and policy-makers. Attachment & Human Development, 19(6), 534–558.
- Peer-reviewed (review)Fraley, R. C. (2019). Attachment in adulthood: Recent developments, emerging debates, and future directions. Annual Review of Psychology, 70, 401–422.
Глава информационно-просветительская. Источники — peer-reviewed мета-анализы и консенсусные заявления. Это не индивидуальная психологическая консультация и не замена терапии. Disclaimer: данные по earned-secure касаются ретроспективно определённой категории; это не означает, что реальное изменение привязанности невозможно.
Как вам этот урок?
Один короткий сигнал поможет улучшить следующую версию.